И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 1

[оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

СИРЕНА В СРЕДИНЕ НОЧИ

 

Июньский день клонился к вечеру. Солнце было 1 еще   высоко,   но   с   залива   уже  тянул  легкий бриз

и дневную жару сменяла вечерняя прохлада.  С улицы  доносилась  бодрая  строевая  песня:

 

- Чужой земли мы не хотим ни пяди,

- Но и своей вершка не отдадим.

 

Подойдя к раскрытому окну, я невольно залюбовался колонной загорелых краснофлотцев. В безупречно четком строю они дружно печатали шаг. Песня раскатистым эхом летела над гарнизоном.

Полгода назад я был еще курсантом Ейского авиационного училища, носил точно такую же форму, как эти морячки, и в строю, бывало, запевал ту же самую песню. И вот мы лейтенанты. Словно птенцы из гнезда, разлетелись мои друзья из училища по разным флотам: кто на Баренцево, кто на Черное море, кто на Тихий океан. Я же бросил якорь  на Балтике, в этом маленьком гарнизоне, откуда до Кронштадта рукой подать.

Сегодня суббота. Занятия окончились, и идет подготовка к увольнению в городской отпуск. Вдруг дверь с шумом распахивается, и в кубрик влетает, будто за ним кто гонится, летчик нашей эскадрильи младший лейтенант Михаил Федоров, или просто Мишка, как дружески называем мы его в своем кругу.

- А ну, кому сегодня плясать? Налетай! — сияя озорными глазами, выкрикивает он и вытаскивает из кармана целую пачку писем.

Мы окружаем Мишку плотным кольцом. Между тем он вертит письма в воздухе, затем перебирает их, как игральные карты.

- Годунову!   Держи,   Боря...   Янковскому!   Пожалуй­ста... Сухову! От Леночки, Сергей, из Ейска... А это тебе, Володя,— говорит   Мишка,   подавая    письмо    стоящему рядом   Тенюгину, и продолжает: - Алиеву!..    Соседину!..   Хрипунову!.. А   это мне,   братцы!  Он   поднимает над головой последнее письмо и,   прижав   его   к   гру­ди, уже   тише   добавляет: — Из Ленинграда,   жена   пи­шет...

- Почему нет из Новгорода, Миша? — спрашиваю я.

- Пишут, значит,— успокаивает он меня.

Пока товарищи читают письма, я уныло слоняюсь из угла в угол. Федоров видит это. Пробежав глазами раз и другой весточку, полученную им из Ленинграда, он берет стоящую возле тумбочки гармонь и протягивает мне:

- Сыграй! День сегодня уж больно хороший... А ну,
шире круг, братцы! Даешь нашу флотскую!

Зазвучала плясовая, и вот уже Мишка выскакива­ет на середину круга, вертится волчком, лихо притопы­вает, выделывает колено за коленом. Ребята восхи­щены:

- Ух ты!..  Во дает Мишка!..  Артист, да и только!..
Расплясавшегося  Мишку сменяет  Сергей  Сухов.  Он

исполняет «Русскую» на его родной калининский манер, помогая себе задорной частушкой.

Вдруг все стихли. На круг выходит Гусейн Алиев. Всегда молчаливый, застенчивый, он на этот раз на­строен как-то по-особому.

- А знаете ли вы, друзья,  что сегодня необычный день? — говорит он, обводя всех нас своим жгучим взглядом.— Сегодня  двадцать первое июня — самый длин­ный день и самая короткая ночь в году... За белые ночи Ленинграда!  За нашу молодость! — Гусейн   вскидывает руки, вытягивается в струнку и на носочках, быстро пе­ребирая ногами, плывет по кругу.

- Асса! — словно по команде,  кричим мы и друж­но хлопаем в ладоши. Закончив танец, Алиев раскланивается.  Ребята  хотят его  качать,  но  в  комнату  входит дежурный.

- Лейтенанту    Каберову    на    проходную! — громко объявляет он и тихо говорит мне: — К вам   приехала жена.

Гармонь в сторону, фуражку на голову — и пулей мчусь к проходной. С тех пор, как мы виделись с Валей, прошло два месяца. Но мне они показались вечно­стью. Я смотрю на нее и не насмотрюсь. Легкое наряд­ное платье. Непокорный завиток светлых волос над ле­вой бровью. И столько радости в устремленных на меня глазах!..

- А я на этот раз приехала к тебе на целую неде­лю,— весело говорит она.— Дома все хорошо. Ниночка здорова, начала ходить, и такая забавная. Уже говорит «папа» и «мама»...

Я беру у жены чемоданчик. Мы идем к технику мо­его звена Володе Дикову. Это уважаемый в гарнизоне человек.  В свои молодые годы  он уже успел  принять участие в боях на Карельском перешейке. Володя и его жена Вера занимают небольшую комнатку в одном из домов начсостава. Это веселые и очень добрые люди. Вечер мы проводим вместе с ними в клубе. В полночь возвращаемся  домой.  Ужиная,  обсуждаем,  как  прове­дем завтрашний выходной день. Решено утром поехать в Ленинград. Мы с женой  давно собирались  побывать в Исаакиевском соборе, взглянуть с его смотровой пло­щадки на город. Нам хотелось бы также сходить в зоо­парк, а потом погулять по Невскому проспекту. Все это было вскоре забыто. Тишину ночи разорвал вой сирены.

- Тревога! — вскрикнула Вера.

- И что не   спится   людям? — брюзжал Диков,   по­спешно одеваясь.— Которую ночь подряд...

Мы с Володей выбежали на улицу, окунулись в рас­тревоженную сиреной прохладу ночи. Репродукторы гремели: «В гарнизоне объявлена боевая тревога! На флоте готовность номер один!..»

- Товарищ командир,— на  ходу   говорил   Диков,— я помню, когда начались бои на советско-финской границе, точно так же была готовность номер один.

- Сейчас узнаем.  На  месте  будет  ясней...

Мы смешались с бегущими летчиками, техниками. Вот и ангары. Ворота настежь. Прибывшие сюда первыми уже выкатывают самолеты. Кто-то запустил мотор. Мож­но подумать, что тревога застала его в самолете. Неуто­мимый народ эти техники!

- Кто тут? А ну, помоги! — доносится до нас знако­мый голос командира звена Багрянцева.

Мы с Диковым подталкиваем самолет, помогая вы­катить его из ангара.

- Товарищ старший лейтенант,— спрашиваю я у Багрянцева,— а  готовность  номер один — это  как?..

- Вообще это   боевая   готовность.— Он   останавливается.— Так  что  могут дать  вылет.  Передай  всем:  са­молеты опробовать и отрулить к речке. Обязательно за­маскировать. Действуй тут, а я мигом,— говорит он, ухо­дя к штабной землянке.

Летчики моего звена Алиев и Хрипунов порулили к реке. Я прогревал мотор своей машины, когда возвра­тился Багрянцев. Он нетерпеливо забарабанил кулаком по борту кабины. Я убрал газ.

- Где Федоров? — крикнул Багрянцев.

- Вон, справа. Тоже прогревает.

- Слушай    внимательно.    Сейчас    пойдем    на    раз­ведку.    Аэронавигационные    огни    не    включать.    Взлет по  одному.    Ты    взлетаешь    последним,    идешь    слева. Понял?

Он побежал к самолету Федорова. Минуты через две наши истребители, рассекая сумрак ночи, ушли в воздух.

На высоте значительно светлее, чем внизу. Внима­тельно наблюдаю за воздухом. Под нами Финский за­лив. Справа, чуть сзади, виден остров Котлин, на восточ­ной стороне которого расположена военно-морская ба­за Кронштадт. Впереди темнеет берег Выборгского за­лива. Дальше — Финляндия. Неужели опять затевают не­доброе наши соседи?

Вспоминаю о своем младшем брате, погибшем в дни военного конфликта, развязанного финскими реакцио­нерами, и невольно смотрю в сторону Выборга. Где-то там, на станции Кямяря, покоится Юра в братской мо­гиле. Девятнадцатилетний лейтенант, командир роты! Ему бы жить да жить...

Багрянцев сворачивает вправо, в сторону Выборга. Некоторое время мы идем этим курсом, затем развора­чиваемся влево, и огромный Выборгский залив остается позади. Где-то тут государственная граница с Финлян­дией. Ее темный берег, изрезанный отливающими сере­бром фиордами, тянется далеко на запад. Нигде ни огонька.

Мы уходим домой. В районе Лебяжьего снижаемся до двухсот метров. На малой высоте идем до самого аэродрома. Земля просматривается, но на старте на[8] всякий случай горят два костра, обозначающие место нашего приземления.

- Ну  как,  ночные  истребители,— вылезая  из  каби­ны, улыбается Багрянцев,— видели что-нибудь?

- Конечно, видели,— отвечает Федоров.

- А что конкретно?

- Острова, финский берег,— смущенно, как на эк­замене, говорит Михаил.— А больше ничего. Даже ог­ней нет.

- Верно, ни огонька,— в раздумье говорит Багрянцев.— Это худо, пожалуй. Ладно, так и доложим.

Слушая Багрянцева, я поглядываю на его орден Красного Знамени. Он получил этот орден в дни воен­ного конфликта с Финляндией.

Михаил Иванович уходит докладывать начальству о результатах разведки. Между тем летчики и техники со всех сторон обступают нас и задают один и тот же вопрос: «Ну как?» Речь идет о новых, только что полу­ченных самолетах, на которых мы летали, и, конечно же, о том, что нам удалось увидеть.

Но вот воздух прорезала зеленая ракета, и кто-то громогласно объявил:

- Багрянцев, Федоров, Каберов — в воздух!

- Внимательно осмотреть район  главной базы — и снова туда, где были! — крикнул, подбегая к нам, Баг­рянцев. Через мгновение он был уже в кабине истреби­теля. Взревели моторы, и мы прямо со стоянки пошли на взлет.

Несколько минут — и под нами Кронштадт. Подковой лежат на заливе знаменитые кронштадтские форты. Правее, совсем рядом, в утренней дымке прорисо­вывается Ленинград — огромный город, изрезанный голубыми лентами рек и каналов. На внешнем рейде Кронштадта виден катер. Мы делаем два круга над базой и вновь уходим в сторону Выборга. Нигде ни­каких тревожных признаков. Обычное мирное солнце встает над Ленинградом. Лучи его золотят макушки деревьев, рассыпаются веселыми искрами в водах залива.

Когда  мы  приземлились, было  уже совсем светло. К нам  подошли командир эскадрильи майор Новиков и старший политрук   Исакович.   Их  обступили  летчики, техники, мотористы. Все хотят знать, почему объявлена боевая тревога. До кого-то дошли нелепые слухи о та­инственной мине, якобы брошенной на Кронштадт. Новиков и Исакович утверждают, что ничего не знают об этом. Связисты натянули антенны, слушают радио, а кто-то прямо возле землянки завел патефон.

Неожиданно рев мощного мотора заглушил все остальные звуки. С противоположной стороны аэродро­ма разбежался и взлетел истребитель МИГ-3 из эскад­рильи капитана Азевича. Он промчался над нашими го­ловами и, словно метеор, ушел в синеву. Это лишь уси­лило общее чувство настороженности. Мысль, что слу­чилось что-то серьезное, теперь не покидала никого. Кто-то позвонил оперативному дежурному, но не услы­шал в ответ на свой вопрос ничего определенного. Кто-то уверял, что через пять — десять минут будет от­бой тревоги, что он якобы слышал это чуть ли не от самого командира полка. Но над стоянкой взлетела еще одна ракета — сигнал очередного вылета нашего ззена. Почти час мы кружили над Кронштадтом, но не обнаружили ни посторонних самолетов в воздухе, ни кораблей на заливе.

Возвращаемся. Зеленый ковер аэродрома снова ло­жится под колеса бегущего по земле истребителя. На стоянке почти не видно людей. «Видимо, объявлен от­бой тревоги»,— думаю я. Легко и радостно на душе. Сейчас же к Вале — и в город!..

Зарулили, выключили моторы. Багрянцев оказался немного впереди, а машина Федорова стоит рядом с моей.

- Ну как, Миша? — кричу я ему.

- Отлично! — вылезая из кабины, говорит он.

Да, сегодня здорово поработали. О таких полетах еще недавно мы могли только мечтать. Я обнимаю под­бежавшего к самолету техника Дикова:

- Спасибо, Володя, за самолет.

- Товарищ   командир! — прерывает   меня   Диков.— Товарищ командир, война!

- Как война? — Я растерялся.— Ведь мы же только что...

Война  с  Германией,   товарищ   командир.    Идите скорей  туда,— показывает он на людей, окруживших установленный возле   землянки репродуктор. — Москва передает...

Сняв шлемы, мы подходим к землянке.