И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 13

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

БОИ С УТРА ДО ВЕЧЕРА

 

На рассвете  10 сентября  1941 года  машина, быстрее, чем  обычно, мчала  нас  на  аэродром. Небо в районе Ропши и Красногвардейска высвечивали красные сполохи вражеского артогня. Вспышки недальних орудийных выстрелов — что-то вро­де световой морзянки—то на миг, то на несколько се­кунд освещали пики елей.

Наконец сидевший рядом с шофером лейтенант Халдеев (накануне вечером он прилетел к нам и вскоре принял эскадрилью) остановил машину. Выйдя из кабины, он прислушался. Все мы тоже встревоженно слушали. Гул отдаленной артиллерийской канонады и грохот близкой орудийной стрельбы не умолкали. Со­мнений не было — гитлеровцы предприняли новое на­ступление на Ленинград.

Снаряды, рвались где-то за аэродромом. Халдеев снова сел в кабину, и машина, подпрыгивая на выбои­нах, помчалась вперед.

— Да, работенка сегодня будет! — ни к кому не обращаясь, сказал незнакомый мне летчик (он спал ми­нувшую ночь у нас на койке Багрянцева). Ему никто не ответил. Все думали о том, что прорыв фашистов в районе Ропши мог произойти в любое время. Бы­ло ясно, что враг стремится выйти к Финскому зали­ву, чтобы, наступая вдоль берега, прорваться к Ленин­граду.

Вскоре мы приехали на аэродром, Это был наш бое­вой рубеж. Новый командир эскадрильи Володя Хал­деев спокойно и деловито выполнял свои непростые обязанности. Казалось, будто он всегда был нашим ко­мандиром, Ему помогал комиссар. Невысокого роста, живой, энергичный человек, Исакович, не будучи лет­чиком, очень многое делал для повышения боеготовно­сти эскадрильи. Володе было на кого опереться в лю­бом деле.

Задача, которая стояла перед нами в тот сентябрь­ский день, была сформулирована так: «Работать по прикрытию войск в районе Красногвардейск — Красное Село».

Первыми поднялись в воздух шесть истребителей МИГ-3 соседней эскадрильи. Возвратились на родной аэродром лишь четверо. Затем наступила наша оче­редь. Ушли на задание Халдеев, Широбоков, Киров и новый летчик Мясников (тот, что прилетел к нам нака­нуне на истребителе ЯК-1). Мне и Костылеву досталось дежурить сидя в самолетах.

Едва я занял свое место в кабине, как ко мне подо­шел Грицаенко:

— Как думаете — что с теми двумя?

Что я мог ему ответить? Александр Николаевич опу­стил глаза, помолчал. Потом он вынул из кармана ком­бинезона чистый носовой платок, протер им и без того чистое стекло прицела, козырек кабины и, похлопав ладонью по капоту, сказал:

— Машина не подведет, товарищ командир...

Я хотел было поблагодарить техника, но в это время до нас донесся нарастающий гул моторов.

— «Мессера»! — крикнул     Грицаенко     и     почему-то присел  на    корточки.    На   огромной    скорости    пронес­лись   над   нашими   головами   четыре фашистских истре­бителя.

Не ожидая команды, мы с Егором запускаем мо­торы и уходим в воздух. Конечно, это опасно. Пока ты не набрал высоту и не можешь маневрировать, твой истребитель, попросту говоря, представляет собой ми­шень. Но что же делать? Сидеть и ждать, когда «мес­сера» подожгут твой самолет на земле? Нет, в воздух, и как можно быстрей!..

Гитлеровцы почему-то не тронули нас на взлете. Возможно, это была самонадеянность. Дескать, четверо с двумя и так справятся. Но двадцать минут тяжелого боя не принесли фашистским летчикам победы. Мы устали, но и им пришлось попотеть. Как ни опытны, как ни сильны были эти фашистские вояки, им ничего не осталось, как уйти несолоно хлебавши.

Мы с Егором посадили наши самолеты и с трудом покинули кабины. Болела каждая мышца. Тут же при­землилась вся наша четверка: три ЛАГГа и ЯК. Ребята вели бой против десяти вражеских истребителей. При этом Широбоков сбил МЕ-109. На земле он тотчас же с увлечением начал рассказывать возглавлявшему группу Володе Халдееву, как было дело. Получалось, что это был не бой, а веселая игра в кошки-мышки.

- Но ты тоже хорош, друг ситный! — снимая с го­ловы  шлемофон, с улыбочкой  подошел  к  Широбокову наш новичок Мясников.— В бой идешь, а «ноги» за тебя кто убирать будет?

- Что же я сделаю, если стойка выпадает! — стал оправдываться   Широбоков,— Нажимаю   кнопку — убра­лась,  Кнопка выскочила — и стойка выпала. Что ни де­лал— никак. Так с одной «ногой» и летал.

- Вот-вот, ты  летал,  а мы из-под тебя  едва успе­вали выбивать «мессершмитты»..,

Широбоков виновато потупился.

— Ничего-ничего,   ты   все   же   молодец, — Мясников улыбнулся.— Смелый   парень.   И   «мессершмитт»  сбил красиво.  Вы  заметили, товарищ командир? —обратился он к Халдееву. — Едва этот «мессер» загорелся, как фа­шисты тут же закончили бой.

Халдеев молча кивнул головой. Он был явно сму­щен тем, что Мясников назвал его командиром. Наш новый товарищ был старше Володи по возрасту и по званию.

Адъютант эскадрильи Аниканов, чтобы не затруд­нять летчиков, принес из землянки журнал боевых дей­ствий, развернул его на крыле истребителя, как на столе, и стал записывать результаты боя. Без писаря хлопот у адъютанта прибавилось. Дело в том, что Женя Дук во время вражеского налета на Низино получил тяжелую контузию. Пришлось отправить его в госпи­таль.

А небо вновь прорезала сигнальная ракета. Вслед за Костылевым и Халдеевым я поднимаюсь в воздух. Под нами Красное Село, Пушкин. Бой идет на окраине Пушкина. А ведь отсюда всего двадцать километров до Ленинграда. Красногвардейск захвачен фашистами. Над ним разгорелась воздушная схватка. Наши армейские истребители перехватили группу пикировщиков Ю-87. Внимательно наблюдаем за боем. Отходить от своего объекта нам строжайше запрещено.

И вдруг, откуда ни возьмись, разведчик и корректи­ровщик «Хеншель-126». Старый знакомый! Халдеев го­товится атаковать «хеншеля», но сам становится объек­том атаки пары «мессершмиттов». Хочу помочь ему, но разворачиваться некогда, и я бросаю свой истребитель в промежуток между самолетом Халдеева и «мессершмиттами». Очередь, предназначенная для Халдеева, ударяет по хвосту моего самолета. Машина вздрагивает, но по-прежнему слушается рулей. А «хеншель» успевает увернуться от атаки, и Халдеев делает над ним «горку».

Попытка Костылева атаковать «хеншель» тоже не приносит успеха. Он вынужден вступить в бой со второй парой «мессершмиттов».

Между тем по радио звучит обращенное к нам тре­бование: «Уничтожить корректировщик!» Но «хеншель» очень маневренная машина, и сбить его нелегко. Со стороны солнца нас атакуют еще четыре фашистских истребителя. Теперь их уже восемь, а нас всего трое. Халдеев уходит. За его самолетом тянется черный дым­ный след.

- Что с тобой, Володя? — кричит Егор.

- Ничего,  нормально,  дотяну! — отвечает   Халдеев.
Но  машина  его   почему-то   перевертывается   через крыло и, закручивая штопором тянущийся за ней дым, направляется в сторону окруженного «мессершмиттами» корректировщика. Впечатление такое, что Халдеева сбили. Но он совершает неожиданный маневр. Огненная трасса пронизывает «хеншель». Вражеская машина вспы­хивает и, словно дымящая головня, идет к земле.

Фашистов охватывает замешательство. «Мессер­шмитты» зачем-то уходят вверх. Халдеев исчезает на фоне задымленной ленинградской земли. Только огнен­ный комок «хеншеля» все еще виден.

Задача выполнена. Мы направляемся домой. А на­встречу нам со стороны Ленинграда идут восемь истре­бителей И-15-бис, старых, доживающих свой век само­летов, прозванных на фронте «королями». Как бы там ни было, фашистские летчики боятся «королей» как огня. Еще бы! Ведь каждый из них несет под крылом восемь реактивных снарядов. Несладко придется тому, кто попадет под огонь этой воздушной артиллерийской батареи.

— Привет, орлы! — кричит по радио Егор.—Спасибо за помощь!

Но у «королей» нет радио, и наши приветы остаются за бортом.

Приземлившись на аэродроме, мы заруливаем, вы­бираемся из кабин и видим Халдеева. Оказывается, он уже дома.

- Ну как? — подходит к нему Егор.— Не ранен?

- Нет.

- А машина?

- Пустяки, на час работы.

Мы поздравляем Халдеева с победой. Он отмахивается:

- Да ну что вы! Я бил уже подбитого. Так что здесь мы все трое поработали.

- Не скромничай, не скромничай,— говорит Егор и вдруг поворачивается  ко мне: — А вот этому сорванцу я бы нарвал уши.

- За что?

- Чтобы под пули не лез.

- А я и не лез,

— Ну-ка,— он поворачивается к самолету,— сколько дыр-то в машине?

Четыре! — говорит Грицаенко.

Обед стынет,  ребята! — вдруг   взлетает   над   шу­мом стоянки звонкий девичий голос.

- Ну  что ж,  не  грешно  и  перекусить,— отзывается Халдеев и смотрит на часы: — Рановато   вроде   бы.   Но коль уж Шурочка к нам приехала...

Ныряем под брезент палатки, и здесь ожидает нас приятная неожиданность. Пахнет грибами. Откуда им было взяться? Ведь отсюда до грибного леса далеко — он почти у самой линии фронта. Но это не испугало Шурочку. Оказывается, она утром побывала в лесу — и вот, пожалуйста, грибной суп!

— К   таким  бы   грибкам   да   по   фронтовой! — тянет Егор.

Но в этот момент в палатку просовывает голову мой техник Грицаенко:

— Командир, три «юнкерса» без истребителей сбро­сили бомбы на Стрельну и разворачиваются к нам!

Грибной суп остается на столе. Мы опять в воздухе. Машина Халдеева в ремонте. Поэтому третьим с нами летит Киров.

Набираем высоту. Фашистские летчики, должно быть, видят нас. Не случайно «юнкерсы» поворачивают от аэродрома в сторону Гатчины. Тут двое из них идут со снижением, а один набирает высоту, явно рассчиты­вая войти в грозовое облако, гигантской мохнатой шапкой нависшее над южной границей нашего аэро­дрома. Костылев приказывает мне перехватить этот «юн­керс», а сам вместе с Кировым уходит в погоню за двумя другими.

Вражеский бомбардировщик был уже у самого края облака. Я догнал его и поймал в прицел. Но тут мрач­ная, клубящаяся туча проглотила «юнкере», а в следу­ющую секунду и меня.

Машину мою сильно тряхнуло, подкинуло. Мокрый снег залепил козырек кабины. Ни земли, ни неба не было видно. Стало темно как ночью. Пришлось пилоти­ровать по приборам.

Вести самолет сквозь грозовые облака очень опасно. Бушующие в них восходящие и нисходящие потоки мо­гут в мгновение превратить машину в груду щепок. Но у гитлеровца не было другого выхода. Преследуя его, я тоже вынужден был войти в грозовое облако. Правда, нижняя кромка его не так опасна, как центр, но и здесь ощущалась достаточно сильная болтанка. Я с трудом удерживал самолет в нужном положении.

Меня охватила тревога. Мой самолет шел быстрее, чем «юнкерс». Значит, вражеский бомбардировщик был где-то рядом. Стремясь избежать столкновения с ним, я убрал газ и стал напряженно вглядываться в непрони­цаемое для взора пространство. Неожиданно огненная трасса прорезала мрак чуть впереди и левее моего са­молета. Я резко бросил машину в сторону. Теперь мне было видно, откуда бил вражеский пулемет. Смутно прорисовывались контуры огромного бомбардировщика. До него было не более тридцати метров.

Болтанка усилилась. Фашистский стрелок, видимо, потерял меня, но продолжал вести огонь наугад не пе­реставая. Мне это было на руку. Я видел цель и ударил по ней наверняка.

«Юнкере» вспыхнул и начал падать. Немного выждав, чтобы не столкнуться с ним, я бросил свою машину вниз. Вскоре яркий дневной свет ударил мне в глаза. Я осмотрелся. Бомбардировщик неудержимо шел к земле. Еще несколько секунд, и он упал прямо на до­рогу, ведущую из Стрельны в Ропшу. Высоко над зем­лей взметнулся гигантский столб огня и дыма.

— Вот так, фашист! — кричу я из кабины.— Привет из Низина!..

Невыразимая радость охватывает меня. Ах, как хо­чется, чтобы кто-либо из друзей увидел, как горит сбитый мной «юнкерс»! Но ни Костылева, ни Кирова нет поблизости. Утешаю себя тем, что за воздушным боем наверняка следили с аэродрома. Горящий бомбардиров­щик упал в каких-нибудь двух-трех километрах от Ни­зина.

Кружу, ищу товарищей, но пока что не вижу их. На всякий случай набираю высоту. Красное Село, Пушкин, Красный Бор... Там все горит, все в дыму... Там — фронт...

Мне кажется, что воевать на земле намного сложней и тяжелей, чем в воздухе. Невольно задумываюсь об отце, о братьях Юре и Боре. Всем им привелось повое­вать на земле. Помню, как в 1939 году добивался Борис, чтобы его взяли в батальон лыжных разведчиков (шли бои на Карельском перешейке). И добился-таки своего. А пришел домой с войны — полы шинели осколками иссечены, каска (командир разрешил взять ее с собой на память) пулей просверлена.

Где он теперь, Борька? Последнюю весточку гордо подписал: «Твой брат, курсант Чкаловского авиацион­ного училища Борис Каберов». Да еще три восклица­тельных знака поставил. Знай, мол, с кем имеешь дело!..

Воспоминания воспоминаниями, но где же Костылев и Киров? Может быть, уже возвратились на аэродром? Едва я подумал об этом, как подо мной пронеслась пара истребителей. Вот они! Я пристраиваюсь к друзьям, показываю Костылеву на догорающий «юнкере».

— Молодец!  Вижу.  Чистая   работа! — говорит   он.— Наши тоже оба «отдыхают» в районе Красного Села.

На аэродроме техники обступают нас, начинают рас­сказывать, как выглядел с земли воздушный бой, как падал горящий «юнкерс». Егор уходит на доклад к ко­мандиру, и все улыбки друзей, их теплые рукопожатия достаются нам с Кировым. Товарищ мой, как всегда, молчит. Он бы мог рассказать, как сбитая им двухмо­торная вражеская машина рухнула на изрытую бомбами и снарядами ленинградскую землю. Но Федор Иванович (все в эскадрилье зовут его по имени-отчеству) не лю­бит похвальбы. Придумав, будто ему надо в землянку, он уходит. Техники принимаются за меня одного:

- Как это вы сбили его,  в туче-то? Там же ничего не видно.

- Значит, видно! — с гордостью говорит Грицаенко, заправляя самолет.

— Наш командир морковь с детства обожает. А от нее, говорят, человек в темноте видит, как кошка,— шу­тит моторист Алферов.

Подходят комиссар Исакович и новый летчик Мяс­ников. Звенит голос Шурочки:

— Товарищ    лейтенант,    а    где    Федор    Иванович? Грибы-то остыли...

После обеда командир приказывает Костылеву, Ки­рову, Семенову и мне подняться на прикрытие войск в районе Красного Села. Не мешкая взлетаем, наби­раем высоту, выходим в заданный район, а там туча фашистских истребителей. Прикрывая свои войска, они двумя группами — одна выше, другая ниже — ходят вдоль линии фронта. У них два десятка машин, а нас только четверо. Почти сорок минут длится этот очень тяжелый неравный бой. Только с помощью армей­ских истребителей, которые пришли нам на смену, нашей четверке удается оторваться от этой фашистской своры.

На земле, покинув кабину, я почувствовал, что чер­товски устал. Земля уходила из-под ног, словно палуба попавшего в шторм корабля. Моих товарищей тоже умотало. Костылев и Киров тут же «приняли горизон­тальное положение» и уснули на куртках, расстеленных техником Линником. Вместо Костылева докладывать в штабе о результатах боя пришлось мне. Вскоре я возвратился к самолетам. В сторонке от спящих това­рищей сидел Борис Семенов. Застенчиво отворачиваясь от меня, он протирал свой стеклянный глаз. И снова я невольно подумал о том, как тяжело этому человеку воевать. Тяжело, но он не жалуется. Мы стараемся обе­регать его в бою. Он знает об этом и переживает, будто в чем-то виноват перед нами.

Борис закурил. Я сел рядом с ним. Мы помолчали, а потом прилегли на траву. Как я задремал, не помню. Уже сквозь сон услышал чей-то крик:

— «Юнкерс»! Командир, «юнкерс»!

Открыв глаза, я сбросил с себя куртку, которой укрыл меня Алферов.

— Что такое?

- «Юнкерс» над аэродромом, товарищ командир! Бросаюсь  к самолету.  Грицаенко закрывает послед­ние замки верхнего капота, а они почему-то не закрыва­ются.

— Быстрее, Саша! — тороплю я техника,— А то ведь уйдет «юнкерс»...

Закрыв последний замок, Грицаенко ударяет ла­донью по капоту и спрыгивает со стремянки. Я отрыва­юсь от земли, стремительно набираю высоту. Следом взлетает Мясников на своем ЯКе, Между тем «юнкере», что называется, дает ходу.

- Догоняй, а то уйдет! — кричит Мясников.

- Не уйдет!..

Еще несколько мгновений — и «юнкерс» будет сбит. Но тут происходит непонятное. Мой самолет сотрясается от неожиданного удара. Такое впечатление, будто на него что-то упало. Я инстинктивно ныряю с головой в кабину. Разгибаюсь. В чем дело? Оказывается, сорван моторный капот. Сорван не совсем. Он держится на задних замках и, поднятый встречным потоком воздуха, накрывает почти всю кабину. Я лишен обзора. Ничего не вижу ни впереди, ни вверху. Кое-что различаю слева и справа. Остальное пространство закрывают крылья. Выходит, поторопил техника на свою голову. Отворачи­ваю в сторону и по радио объясняю Мясникову, что со мной произошло. В ответ слышу:

— Уходите  на  посадку,  я  вас  прикрою. «Юнкерс» ушел, веду бой с четырьмя истребителями.

Я пытаюсь поднять злополучный капот, но беспо­лезно. Под напором воздушного потока он плотно закры­вает кабину. Мне теперь даже не покинуть ее. Вижу сквозь узкую щель слева, как мимо моего самолета проносится «мессершмитт». Бросаю истребитель в сто­рону и пикирую. Мельком вижу Петергофский парк. На развороте схватываю глазом кусочек Финского залива. Аэродром должен быть впереди. Выпускаю шасси. Лечу почти вслепую. А где-то рядом «мессершмитты», А где-то рядом Мясников — один против четверых фаши­стов.

Чтобы уменьшить скорость, выпускаю щитки. Вижу сбоку наши ангары. Доворачиваю и планирую. Верчу головой то влево, то вправо. Каждый нерв, каждый му­скул напряжены до предела. Снижаюсь. Земля рядом. Вот слева промелькнула водонапорная башня. Выходит, что я захожу под углом к старту. Впереди должна быть стоянка первой эскадрильи. Но исправить что-либо уже невозможно, и я убираю газ. Самолет у самой земли, а в шлемофоне звучит голос Мясникова: [128]

— Садитесь быстрее, Каберов, быстрее!.. Они пики­руют, ничего нельзя сделать!..

Малейшая ошибка — и все будет кончено. Но само­лет ударяется колесами о землю и «делает козла». Ра­ботаю рулями вслепую. Еще удар, но уже слабее, еще «козел». И вот уже самолет катится по земле, а куда —- не вижу. Торможу, торможу. Только бы не врезаться во что-нибудь, Наконец, остановился.

Быстро отстегиваю ремни, откидываю этот дьяволь­ский капот и одним махом выскакиваю из кабины. Меж­ду тем «мессершмитт» уже нацелился ударить по моей машине. Отбегаю в сторону и падаю в траву. Вражеский истребитель дает очередь, и снаряды вспахивают землю перед самолетом.

— Мазила! — зло кричу я.— Стрелять-то надо уметь!

Но сзади пикирует второй, а за ним третий истреби­тель. Я отползаю в сторону. Второй, к моему удивле­нию, дает очередь по первому. Так ведь это же Мясни­ков стреляет по фашисту! Но Мясникова, в свою оче­редь, атакует «мессершмитт».

Вскакиваю с земли, пулей влетаю в кабину, включаю передатчик;

— Мясников, сзади сто девятый!..

ЯК мгновенно разворачивается, да так круто, что фашистский истребитель, не успев открыть огонь, делает «горку» и уходит свечой в небо. «Мессершмитт», по которому Мясников уже ударил, дымит и, как говорится, убирается восвояси.

Бой закончен. Небо очистилось. ЯК выпускает шасси и заходит на посадку. Я подруливаю к стоянке, и мой самолет окружают техники. Подходит инженер Сергеев, Подходит темнее тучи. Молча поднимает капот, пыта­ется смотреть из-под него, сидя в кабине.

- Надо  было  Грицаенко  посадить  в  самолет,  и пусть  бы  он  там   покрутился    вслепую,— говорит   мне Сергеев.

- Тут и моя вина, товарищ инженер. Это я поторо­пил техника.

Сергеев угрюмо сводит колючие пучки своих беле­сых бровей.

- За такое безобразие, товарищ Каберов, в ответе мы, техники. Парадка, выходит, нет.— Он поворачивает­ся к Грицаенко; — Чтобы через двадцать минут самолет был в строю! Вот так...

Посадив свой ЯК, Мясников устало выбирается из кабины, снимает шлемофон, приглаживает волосы, ру­кавом стирает пот с лица и подходит к нам. Разгляды­вая закинутый на кабину капот, покачивает головой:

- Бывает же такое! Как вы сели-то?

- С  вашей  помощью, товарищ старший  лейтенант. Спасибо вам. А что не сломал самолет, так ведь это от его конструкции зависит. И-16 такую посадку ни за что бы не простил.

— Да,   «ишачок» — строгая          машина,— соглашается Александр  Федорович.— А  вы на  ЯКе  никогда  не  ле­тали?   Исключительно   простой. Проще ЛАГГа.

Смотрю я на Мясникова и думаю: «До чего же хо­роший, душевный человек!»

— Как  вам  удалось одному  задержать четверку «мессеров»? — спрашивею  я  у  него.— Да  еще  и  меня прикрывали.

— Это  мой  «якушка»   такой   резвый,— говорит   он, поглядывая на самолет.— До этого мы на «чайках» ле­тали. Вот уж на той этажерке мне бы это не удалось. Слетаешь  как-нибудь на ЯКе, сам скажешь:  «Не само­лет— мечта!»

Мясников незаметно для себя стал говорить мне «ты». Теперь мне с ним стало совсем легко и просто. Мы не спеша пошли к землянке. Я спросил у Мясни­кова, чем он занимался до призыва в армию.

- Счетоводом  был,— сказал  он,  ничуть  не  удивив­шись моему вопросу,

- А потом сразу в летную школу?

- Нет, сначала в пехотное училище.

- Где?

- В Ленинграде.

- Вот как? Мой брат Юрий окончил это училище в тридцать девятом году.

— А где он теперь?

— Погиб на Финской...

Я вспомнил, что бывал в главном корпусе училища, навещая брата в бытность его курсантом. Это напротив Гостиного двора, на Садовой улице.

— А  я  окончил  это  училище   в   тридцать   третьем году,— отозвался  Александр  Федорович,  Он  стал  рас­сказывать  о курсантских днях своей жизни, о классных занятиях и о пешем переходе в Новгород.

Я остановился.

- Вы бывали в Новгороде?

— Так  я  же  новгородец. Из Мошенского  района. Деревня Овинец. А что?

Тут уж я рассказал, что до войны работал в новго­родском аэроклубе инструктором и что оттуда уехал в Ейское летное училище.

— Это  что  же?   Выходит,   мы   с тобой   кругом  зем­ляки!— воскликнул Мясников,— Летную-то я тоже в Ей­ске окончил,— И он  подал   мне   руку: — Будем   друзь­ями! А за помощь спасибо. Я действительно не видел этого второго «мессера».

Мы вошли в землянку. В ней было шумно. Обычно молчаливый, уравновешенный человек, Халдеев ругался с кем-то по телефону:

— Да у  меня  всего семь  летчиков   в  строю.   Пони­маешь?.. Трое на задании, четверка на земле, заправля­ется...  Что? На не заправленных — в  готовность?.. Вы что там с ума посходили?!..

Лицо Халдеева покраснело, брови сошлись к пере­носице, в глазах, казалось, сверкали молнии.

— Какие штурмовики?..  Куда?..  На  сопровождение?.. Шестерку?  И еще пару в воздух?!. Да  вы арифметику-то знаете или нет?..

Он бросил трубку и вышел из землянки. Мы после­довали за ним. Над аэродромом опять завязался бой. Четверка И-16 сражалась с четверкой МЕ-109. Немед­ленно поднялись в воздух два МИГа. Кроме того, наша тройка — Костылев, Киров, Широбоков, возвращаясь с задания, решила помочь «ишачкам». Фашисты тотчас вышли из боя...

Мы с Халдеевым и Мясниковым снова сидим в каби­нах. Уже ставшее привычным дежурство. С ЯКа Мясни­кова еще сняты капоты: идет пополнение боекомплекта, устранение каких-то неисправностей.

Неожиданно к самолету Халдеева подбегает Аниканов:

- Вот они, товарищ командир!.. Над заливом идут...

- Кто?

- Штурмовики. Вы, Мясников и Каберов идете на прикрытие штурмовиков.

— А прикрытие аэродрома?

— Уже не надо... Запускайте скорее!.,
Поднимаемся   мы   с   Халдеевым. Мясников  остается на земле из-за какой-то неисправности самолета.

Догоняем штурмовики, пристраиваемся. Семерка ИЛ-2 идет под прикрытием четырех И-16 и двух ЯК-1. По номерам на фюзеляжах видим, что это армейские самолеты. Куда они идут, мы не знаем. Радиосвязь уста­новить не удается. Халдеев передает мне, что у армей­цев радиостанции настроены на другую частоту. «Стран­но,— думаю я.— Задача одна, а частоты разные. Зачем тогда радио?»

В районе Красного Села на нас наваливаются две­надцать истребителей МЕ-109. Штурмовики идут на цель, «ишачки» следуют за ними, а мы опять в драку. Нас четверо: два армейских ЯКа и мы с Халдеевым. Связи между парами нет. На земле полыхают пожары. Где же штурмовики и что они делают? Этого мы не видим. Четверка «мессеров» все же увязалась за ними. Вось­мерка ведет бой с нами.

Через двадцать минут безрезультатного боя ЯКи на­чинают оттягиваться к Ленинграду. Мы идем за ними. «Мессершмитты», словно осы, не отстают от нас. Под нами уже Горелово. Рукой подать до Ленинграда. И тут один из ЯКов загорается и падает. Выпрыгнул ли летчик, проследить не удается. А фашисты делятся на две груп­пы. Четверка уходит вверх, другая начинает бой на виражах. Один из «мессеров» пытается зайти мне в хвост. Но я разворачиваюсь так круто, что оказыва­юсь в выгодном положении. Вражеский истребитель де­лает «горку» и уходит ввысь. «Не вышло, гад! Нас на вираже не возьмешь!»

Все же и мне, и моим товарищам приходится тяже­ловато. Но откуда ни возьмись нам на помощь опять приходят «короли» воздуха (истребители И-15-бис) с их реактивными снарядами. «Мессершмитты» ретируются. Мы направляемся к своему аэродрому. Во рту у меня пересохло, дышать нечем. Скорее на посадку! Пошатываясь, иду в землянку. Рядом так же устало ша­гает Халдеев.

— Вот это денек! — говорит он, валясь   на   нары,— Сумасшедший  какой-то.   Изнурительные   бои,   странные происшествия.  Этот твой  капот у меня  из  головы  не выходит.

Некоторое время Халдеев лежит молча, потом снова подает голос:

Именно тот случай, когда летчики  говорят:  «Хо­чешь жить — сядешь».

- Капот, Володя, это уже история. Надо бы узнать, вернулись ли домой штурмовики.

Должно быть, мои слова долетели до слуха Аниканова,

— Докладываю, —торжественно  объявляет  он.— Получено сообщение, что штурмовики благодарят морских истребителей за  помощь.— И  уже  несколько  тише  до­бавляет:— Все дома. Летчик с ЯКа жив, только  подпалился немного.

На душе становится спокойнее. Я засыпаю. Но вскоре кто-то начинает трясти меня за плечо. Матрос-посыль­ный говорит, что какой-то летчик очень хочет видеть меня.

Вскакиваю, смотрю на часы, спрашиваю у Аниканова, будут ли еще сегодня вылеты. Тот тоже смотрит на часы, пожимает плечами:

— Вряд  ли.   Сделали   по   шесть    вылетов.    Куда   же больше!     Из   штаба   полка   получено  распоряжение:
«Пусть летчики отдыхают...»

Я выхожу из землянки. Пятнадцать минут сна сняли немного усталость. На стоянке никого не нахожу. Грицаенко говорит, что меня спрашивали двое, но куда-то ушли. Впрочем, нет, вот они, спешат мне навстречу.

— Товарищ инструктор, здравия желаю!

— Барановский! Откуда? Какими судьбами?
Мы обнялись.

— Мне  сказали,  товарищ инструктор,  что  вы  в  Ни­зине.   Мы с дружком, недолго думая, сели на катер — и в Ораниенбаум. Ну, а теперь вот здесь...

Улыбающееся рябое лицо Барановского сияет ра­достью.

— Вот это и есть тот человек, о котором я тебе рас­сказывал,— говорит он своему спутнику.

— Ну   что ж,  пойдемте   к   речке,— предлагаю   я. — Посидим,  поговорим.  Вылетов  больше  не  предвидится. Так что времени у нас достаточно...

На берегу было свежо. Ветер с залива дул по-осен­нему. Мы зашли в оружейную палатку, стоявшую среди кустарника над обрывом.  Завязался разговор о Новгороде, об аэроклубе, о ребятах из нашей летной группы. Алексей был старшиной этой  группы. С удовольствием повторял  он  фамилии  своих  бывших  подчиненных:   Рубаев, Алексеев, Горячев, Петров, Лосев, Лутина. Все они, кроме Ивана Лосева и Жени Лутиной, позже закончили Ейское авиационное училище, и разлетелись по разным флотам. Что касается Барановского, то он бросил якорь здесь, в Кронштадте.

Алексей с гордостью сообщил мне, что он и его товарищи летают на истребителях И-15-бис, которые здесь называют «королями», и что программа ввода в строй уже завершена. Завтра летчики надеются полу­чить свое первое боевое задание. Приятно было видеть воодушевление Барановского, наблюдать за тем, как меняется выражение его голубых глаз, как забавно по­шевеливает он меченным оспинками носом. Весь облик Алексея свидетельствовал в тот час о великолепном настроении, об озорной веселости, которая так часто сопутствовала ему.

Алешка!.. Передо мной сидел тот самый Алешка Барановский, самостоятельный вылет которого был в аэроклубе моим экзаменом на зрелость. Два года про­шло с тех пор, а как возмужал он, бывший мой подо­печный! И уже не курсант, а военный летчик-истреби­тель. Завтра пойдет в бой...

Друзья закурили. Алексей пустил колечко дыма, и оно, невесомо покачиваясь и постепенно истаивая, по­плыло по палатке.

— А что! — вдруг оживился он.— Может, завтра вместе будем бить фашистов. Злой я на них, товарищ инструктор, ох и злой! Столько наших городов и сёл у них под пятой! И моя родная деревня Бор тоже. Это за Старой Руссой, в Залучском районе. Помните? Осталось ли от нее хоть что-нибудь? И что с моими стариками, с братишкой, с сестренками — не знаю.

Он глубоко затянулся, сдерживая волнение.

- У   меня,   Алеша,— сказал    я,— вся    семья    была в Новгороде, и вот тоже никаких вестей. Сумели они уйти оттуда или не сумели? Где родители, где Валя? Ни­чего не знаю...

- Валя...— Барановский     задумчиво      улыбнулся.— Валя Гальянская. Часто вспоминаю о ней... Как летала!.. Не  сердитесь,  товарищ  инструктор,— я   с   вами   откро­венно... По душе она мне всегда была... Еще до вашего приезда в аэроклуб... Большие   надежды   строил...   Да, видать, не судьба...

Он снова глубоко затянулся. Глаза его повлажнели.

- Извините,  что-то чересчур расчувствовался... Как-никак первый бой... Скажите, а вы волновались?..

— Разумеется, Алеша.

- А «мессершмитты» — сильные машины? — настраиваясь на деловой лад, спросил Барановский.— Как фа­шисты на них воюют?

Но тут вдруг низко, над самой палаткой, с ревом пронеслись самолеты и заглушили последние слова Алексея. Я выскочил наружу. Пара МЕ-109 «горкой» на­бирала высоту.

- Можешь посмотреть на «мессершмитты»,— сказал я Барановскому, тоже выбежавшему из палатки. Мы оба задрали головы к небу. Краем уха я услышал, что кто-то   из  наших   запустил   двигатель. А в следующее мгно­вение   передо   мной   словно   из-под   земли   вырос Ал­феров:

- Вам    с   Костылевым    «воздух»,    товарищ    коман­дир!

Я поспешно тряхнул руку Барановскому, помахал его товарищу и бросился сквозь кусты к самолетам.

- Ну, будь здоров, Алеша!

- Еще увидимся, товарищ инструктор.   Ни   пуха   ни пера! — кричал мне вдогонку Барановский.

— Уви-дим-ся,  Але-ша! — отзывался  я  на бегу...
Костылев   уже  в   воздухе.   Взлетаю   следом  за  ним.

Взлетаю, застегивая шлемофон. Должно быть, нервни­чаю: никак не получается. А фашисты — вот они, над головой. Причем их, оказывается, четверо. «Вот тебе и «не будет вылетов»! — вспомнил я уверения адъютан­та.— Откуда черт принес эту четверку на ночь глядя?» По почерку видно, что это лётчики, видавшие виды. Уве­ренно держат превышение. И вот уже первая пара идет в атаку. Мы увертываемся и атакуем сами. Карусель боя завертелась над аэродромом.

- Смотри, берут в клещи! — кричу я Костылеву. - Спокойно,  Игорек,  спокойно,— слышу  голос Егора.

Какое там спокойствие!   Вражеские  истребители  так близко, что еще секунда — и я окажусь под огнем. Де­лаю  восходящую  «бочку».  ЛАГГ-3   вздрагивает,  но  послушно   перевертывается   через   крыло.   Трассирующая очередь проходит мимо. Егор резко разворачивается и взмывает  вверх.   Пристраиваюсь   к  нему.   Два   «мессершмитта»   оказываются  ниже  нас.  Егор стремительно сближается с ними и с ходу бьет по ведущему. От вра­жеской машины  что-то отлетает,  она входит в  штопор, тут же выходит из  него,  выравнивается и, что называ­ется, дает стрекача.

— Знай наших! — весело кричит по радио Егор. В кабине держится непомерная жара. Трудно ды­шать. Пробуем набрать высоту, но это нам не удается. Фашисты по-прежнему держат превышение, сохраняя выгодные для атаки позиции. Земля, небо, самолеты — все вертится, мелькает. Мы с Егором стараемся не упу­скать друг друга из виду. Вот Костылев заходит в хвост «мессершмитту», а в это время другой вражеский ист­ребитель падает на самолет Костылева. Я бросаю ма­шину в крутой разворот и с набором высоты успеваю дать очередь по этому второму «мессершмитту». Он делает полный оборот через крыло и со снижением, оставляя за собой дымный след, уходит. Следом за ним, сделав круг над аэродромом, уходит последняя пара фашистских самолетов.

Вот это денек! Семь вылетов, один за другим, и ка­ких вылетов! Если у меня и осталось еще сколько-ни­будь сил, то разве лишь для посадки. Одно желание — приземлиться, зарулить и спать, спать...

Впрочем, приземлиться в сумерках не так-то просто. Мысленно проверяю себя: все ли я сделал, что нужно? Шасси выпустил, щитки тоже... Напрягая зрение, под­вожу самолет к земле. Как приятно слышать шипение тормозов! Самолет замирает на месте, и на душе у ме­ня становится так легко. Будто и не было никакого боя. Работающий на малом газу двигатель убаюкивает. И вот уже все растворяется - в полумраке наступившего вечера.

Я прихожу в себя от непонятного шума. Кто-то тол­кает меня в бок, трясет за плечи, что-то громко кричит мне в самое ухо. Открываю глаза. Вижу встревоженное лицо моего техника Грицаенко.

— Что  случилось, товарищ командир?..   Вы не ра­нены?..

Моргаю глазами, не в состоянии сообразить, где я и что со мной. Нет, кажется, все в порядке. Самолет стоит в конце аэродрома. Мотор работает. Я сижу в ка­бине. Передо мной Грицаенко, с его огненно-медной щетиной давно не бритой бороды.

— Значит, уснул  я, Саша,  уснул,— виновато  говорю я технику.— Давай порулим...

Он сокрушенно покачивает головой...