И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 14

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ПОСТОЯТЬ И ПОТОМ ВОЙТИ

 

Казалось, невозможно представить себе более трудный день, чем та среда, которая, так обессилила нас. Но прошла ночь, и все как бы началось сначала. Четверг 11 сентября 1941 года был ничуть не легче среды, даже, может быть, тяжелее. Опять мы прикрывали наши войска в районе Пушкина, Красного Села и Красного Бора. И снова армады «юнкерсов» шли к линии фронта бомбить наши войска, а мы не давали им прицельно бросать бомбы и вели нескончаемые бои с «мессершмиттами».

Коротки, очень коротки были перерывы между вы­летами. В эти минуты каждый из нас испытывал одно желание — полежать под крылом истребителя, накопить силы для очередного боя. Обычно лежишь и с минуты на минуту ждешь — вот-вот раздастся знакомый хлопок сигнальной ракеты. А когда он прозвучал, стараешься как можно быстрей сесть в кабину, запустить мотор и уйти ввысь, навстречу врагу.

От пяти до семи вылетов сделал в тот день каждый из наших истребителей. А сбить удалось только два вра­жеских самолета — Ю-87 и «Хеншель-126» {он коррек­тировал огонь фашистской артиллерии в районе Крас­ного Села). Ю-87 был сбит нашим командиром Влади­миром Халдеевым, а эта «каракатица» — «хеншель» — мной и Костылевым.

При весьма загадочных обстоятельствах гитлеровцы потеряли истребитель МЕ-109. Неожиданно в ходе боя никем из нас не атакованный вражеский летчик выбро­сился из кабины своего истребителя и раскрыл пара­шют. Самолет винтом пошел к земле и упал на нашей территории. Скорее всего, он был подбит и стал не­управляемым. Другие МЕ-109 вышли из боя (по-видимому, у них закончилось горючее). Воспользовавшись паузой, мы с Костылевым решили подойти к парашюти­сту и посмотреть, жив ли он. Костылев, сбавив скорость, вплотную прошел мимо него. Следуя за Егором, я уви­дел, как фашист вдруг вскинул руку. Этот жест очень напоминал фашистское приветствие. «Вот до чего вы­муштрован, подлец! — подумал я про него.— Через не­сколько минут будет в плену, но и тут продолжает крив­ляться, да еще и кричит небось свое дурацкое „Хайль Гитлер!".

Впрочем, нет, я ошибся. Дело было гораздо серь­езней. Костылев вдруг резко отвернул машину в сто­рону.

— Он стреляет! — крикнул мне Егор по радио,— Уходи! У меня уже дырка в кабине... Да еще и в руку попал, гад...

Возмущению нашему не было предела. Перед нами был вооруженный фашист. Как он станет вести себя там, на земле, когда к нему попытаются подойти наши сол­даты? Скольким из них будет стоить жизни эта попыт­ка?.. Нет уж, пусть-ка лучше фашист расстанется с жизнью. Мы в мгновение ока распороли его пара­шют.

Трудным, очень трудным был тот сентябрьский день. Но зато в конце его нас ждала радость.

Было уже десять часов вечера, когда в землянку во­шел обросший щетиной, изнуренный до крайности че­ловек. Высокий, с ястребиным взглядом, он был похож не абрека Заура из одноименного довоенного фильма.

— Капитан Уманский!

Мы бросились к нему, что называется, ошалев от неожиданности.

Да, это был Уманский. Где-то в районе огромного Порзоловского болота пересек он линию фронта и при­шел на свой аэродром. Многое пришлось пережить на­шему командиру. Он опустился на парашюте во враже­ском тылу. Днем Уманский прятался в лесу или в зарос­лях кустарника, ночью шел, минуя населенные пункты, держа курс на север, к линии фронта. Всего шестна­дцать километров отделяли место приземления от тер­ритории, не занятой врагом. Но чтобы пройти это рас­стояние, потребовалось трое суток!

И вот он, родной аэродром, землянка, часовой у входа в нее. Позже Уманский рассказывал, как он был взволнован в ту минуту,

— Стою, прислушиваюсь к тишине аэродрома,— го­ворил он.— Сердце так и стучит от радости. Попросил у часового закурить, спрятал папиросу в рукав, жадно втянул дым. Дома! От радости хотелось обнять и этого сдержанного паренька часового, и вообще все вокруг: землю, деревья, небо. Постоял у дверей, провел ладонью по густой щетине бороды, подумал: «Узнают ли?» Узнали...

Известие о возвращении Уманского с быстротой мол­нии облетело эскадрилью. Люди один за другим захо­дят в землянку. А он все еще как бы не верит, что пришел наконец домой.

- Раздевайтесь, товарищ командир. Сейчас вам принесут поесть.

- А я сыт,— говорит он.— Не беспокойтесь. У меня даже есть неприкосновенный запас...

Уманский вытаскивает из кармана и высыпает на стол горсть зерен ржи, ягоды клюквы, брусники.

- А тут вот,— он кладет на бумажную скатерть замусоленный огрызок брюквы, сдувает с него табачную пыль,—все витамины, заметьте!..

- Да, с таких харчей, товарищ капитан, и ноги про­тянуть не долго.

— Наоборот,  без  них  можно  было   протянуть...
Командир подкрепился, побрился, сверил свои часы с нашими, доложил о своем прибытии в штаб полка, на­чал у нас расспрашивать, как идут дела в эскад­рилье.

Мы поговорили, погоревали о погибших товарищах. Потом Уманский стал рассказывать обо всем, что про­изошло с ним после потери самолета:

— Приземлился  я  в лесу.  Снял  с дерева  парашют, спрятал  его  в  кустах   и   пошел   на   север.   Документы уничтожил,  оставил  только  партбилет — вот   он.   Думал спрятать его. А куда? Кругом лес, болото. Да и фаши­сты где-то рядом. Когда стало темно, вышел на дорогу.
Хотел  перебежать  ее  и   вдруг  слышу:   «Хальт!»   Потом щелкнул затвор и стало тихо. Я замер, тихонько пополз обратно.  Почти  трое суток  прятался  в   канаве,  укрыва­ясь листьями. По дороге бесконечным потоком шли ма­шины, войска. Гитлеровцы-автоматчики прочесывали лес.
Только  прошлой  ночью   удалось   перейти   дорогу.   На­пился в болоте и шел, шел. Встретился с лесником, под­крепился  у  него.  Вечером мальчишка,  внук этого доб­рого человека, вывел меня к аэродрому...