И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 16

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ВОРОНКИ НА ЛЕТНОМ ПОЛЕ

 

Моросит мелкий, точно пропущенный сквозь сито, нудный дождь, С залива дует холод­ный, порывистый ветер. Он зло срывает с ку­стов последние листья, и они летят над аэродромом, устилают влажную землю. Еще вчера так ярко светило солнце и было так тепло! А сегодня уже настоящая осень.

Грицаенко и Алферов открыли капот, тщательно осматривают самолет. Идет подготовка к выполнению очередного боевого задания. Я выхожу из кабины, раз­минаю уставшие в полете ноги.

А дождь все идет и идет.

В такую погоду посидеть бы дома возле теплой печки да почитать интересную книгу. Но где он теперь, твой дом? Может, и в нем уже поселились захватчики. Новенький пятистенок — еще и трех лет нет, как сруб­лен. А сад? Сохранился ли сад? И где вы, мои родные, жена с дочуркой? Живы ли? Удалось ли вам эвакуиро­ваться? Ну а если нет? Что вас ждет впереди?

Я прихожу в землянку. Ребята уже спят на нарах. Пристраиваюсь в ногах у Костылева и устало закрываю глаза. Но мысли снова возвращают меня в Новгород. Наши войска оставили его еще 15 августа, а сегодня 13 сентября! И с тех пор ни одной весточки от близ­ких. Письма вообще идут плохо. Говорят, что теперь их доставляют с Большой земли пароходами по Ладож­скому озеру. «Большая земля»! Как странно это звучит! А мы, выходит, на «малой». Как быстро все изменилось! Еще недавно мы переживали, что нам не приходится участвовать в воздушных боях. А теперь...

Сегодня, например, многие из нас уже сделали по пять боевых вылетов. И каждый раз одна и та же за­дача— прикрытие войск в районе Пушкина и Пулко­ва. Говорят, там, на земле, идет ожесточенное сра­жение.

Летчикам-истребителям в эти дни редко приходится действовать на малых высотах, И нам далеко не ясно, что делается внизу. Но по частым вспышкам артилле­рийских выстрелов то с одной, то с другой стороны, по пыли, поднимаемой танками, по многочисленным пожа­рищам мы почти точно определяем, где проходит ли­ния фронта. Представляю себе, как тяжело приходится нашим товарищам — бойцам и командирам наземных войск — там, на этой огненной черте... Тревожные мысли не дают уснуть.

- Ты что примостился в ногах?— Костылев смотрит на меня заспанными глазами.— Иди, ложись к нам. Ме­ста всем хватит.

- Спасибо, Егор. Я лучше пройдусь...

Выхожу осторожно, чтобы не разбудить ребят, при­крываю дверь землянки, и в этот момент оглушитель­ный, громоподобный звук прокатывается по аэродрому. Столб огня и земли высотой до крыши поднимается возле ангара. Не прошло и десяти секунд, как последо­вал новый взрыв. Скорей к самолету! Вместе с техником и мотористом смотрю на фонтаны земли, взлетающие то там, то тут. Смотрю и не понимаю, что происходит.

- Уходите  в  укрытия! — кричит  кто-то, — Обстрел!..

- Какой обстрел, откуда? — спрашивает   Грицаенко.

- Из   Ропши,   должно    быть,— соображаю    я.— От­сюда   до переднего   края   шесть   километров...   Вы   вот что — быстро по щелям... Мне надо в землянку...

Но не успел я добежать до нее, как пронзительный свист над самой головой вынудил меня броситься на землю. Снаряд разорвался в кустах за стоянкой. Я встал. Мои руки, одежда — все было в липкой глине. Но не успел я после стремительного рывка нырнуть в землянку, как новый снаряд оглушительно разорвался метрах в пяти от нее. Опять пришлось плюхнуться в грязь...

Наконец я в землянке. Еще от дверей слышу го­лос адъютанта. Он объявляет приказ командира полка:

— Всему летному составу через двадцать минут по­кинуть  аэродром.    Посадка   на   запасном   аэродроме. Взлет по готовности самостоятельно.

- Что же это, Андреич? — говорю  я стоящему ря­дом Ефимову.— Выходит, мы Низино отдаем...

Ефимов два дня назад прилетел к нам с Эзеля. При­летел как пассажир (у него еще нет своего самолета). Он глядит на меня, что-то обдумывая, потом говорит вполголоса:

— Звонили   из   штаба...   Тебе получать партбилет... Представитель политотдела ждет в «доте»... Идем быст­рей...

Я беру свою трехрядку, накидываю на себя плащ, и мы с Ефимовым покидаем землянку. «Дотом» у нас по­чему-то стали называть небольшое укрытие, врытое в берег речки. До него рукой подать — всего каких-то полсотни метров. Но пробежать эти метры не так-то просто. Новый взрыв сотрясает землю. Снаряд разры­вается справа от нас, не причинив никому вреда. Мы падаем, встаем, а над головой опять раздается свист. И снова приходится кланяться этому летающему идолу.

Вымокшие, перепачканные глиной, мы добираемся наконец до «дота». Полковой комиссар Кожемяко встречает нас у дверей.

— Нет ли спичек? Мы тоже пострадали немножко,— шутливо говорит он.— Коптилка вот потухла.

Ефимов достает спички. Вскоре тусклое, колеблюще­еся пламя коптилки высвечивает цементные стены. Под ногами хрустит стекло, выпавшее из выбитого окошечка. Дверь сорвана с верхней петли и косо держится на нижней,

- Это последний снаряд так поддал,— видя, что мы смотрим   на   дверь,   говорит   комиссар   и    наклоняется возле стола, чтобы поднять сметенные на пол взрывной волной документы. Мы помогаем ему.

- Вот   видите,   и   так   бывает,— говорит   Кожемяко, протирая стол обрывком газеты и сдувая пыль с доку­ментов.

Потом он становится строже. Мы умолкаем.

В руках у комиссара мой партийный билет. Подавая его мне, Кожемяко с некоторой торжественностью го­ворит:

— Помните, товарищ Каберов, каким непримиримым к врагам революции был Ленин. Вам выпала честь сра­жаться  с врагами  Родины   под   знаменем   его   партии. Будьте достойны этой высокой чести!

Вручив мне билет, он тепло, по-товарищески по­здравляет и напутствует меня:

— Дерись,  понимаешь,  как  дерутся  большевики!..

Самолеты под обстрелом покидают низинский аэро­дром. Фашисты ведут огонь с интервалами, неодинаковыми по времени. Воспользовавшись паузой, я выруливаю из укрытия. Надо успеть взлететь до очередного выстрела. На учете доли секунды, но я прикасаюсь ладонью к гру­ди. Здесь, над самым сердцем, лежит в кармане кителя только что полученный мной партбилет. И гордое со­знание того, что я теперь коммунист, и щемящее чув­ство потери (ведь мы покидаем Низино) сливаются во­едино.

Даю полный газ. Истребитель прямо со стоянки, по­перек аэродрома, идет на взлет. Впереди видны комья вывороченной земли. Пытаюсь обойти воронку, но уже поздно. Тяну ручку управления на себя. Самолет взмы­вает, и я, с трудом удерживая его в воздухе, переска­киваю через воронку. Сильный мотор уводит машину от земли. Но впереди новое препятствие — самолеты соседней эскадрильи. Нажимаю на кнопку уборки шасси, и истребитель, подобрав под себя колеса, благополучно проносится над стоянкой.

Слева занятая противником Ропша. «Прижимаю» ма­шину к лесу и, набрав скорость, разворачиваюсь на об­ратный курс. Три зенитных разрыва неожиданно впеча­тываются в воздух перед самым носом истребителя. Выходит, вражеские наблюдатели уже заметили меня. Почти над самыми макушками деревьев ухожу к за­ливу.

Город на Неве одет густой дымкой. Его почти не видно. До свидания, Низино! Прости нас, Ленинград! Мы, твои солдаты, только временно оставляем боевой рубеж,

Мы уходим из Низина, но мы с тобой, И мы до последнего дыхания будем защищать тебя, наш герои­ческий город!..

Наш новый аэродром лежит среди лесов.

Он лежит большой и ровный, как стол.

Для каждого самолета здесь построен отдельный капонир, надежно укрывающий машину от бомб и ар­тиллерийских снарядов.

Мы с Костылевым осматриваем бревенчатые, глу­боко врытые в землю стены и трехслойный накат. За­сыпанное сверху и с боков землей и покрытое дерном сооружение — это настоящая крепость. В сознании не укладывается, что построили ее женщины. Но вот и они, скромные ленинградские труженицы,— стоят и застенчиво улыбаются, слушая наши похвалы. Среди них много совсем еще юных девушек.

Егор поднимается на крышу капонира, восхищается посаженными там елочками, подпрыгивает, проверяя надежность перекрытий.

- Неужели вы сами это построили?

- А  кто же еще? — Молодая,  одетая  в телогрейку женщина поднимает свои огрубевшие на работе руки: — Что они у нас—не такие, как у мужиков?

Слышится звонкий девичий смех.

Я вспоминаю, что в самолете лежат мои вещи, и вытаскиваю из фюзеляжа чехол с завернутым в него чемоданом и кирилловской трехрядкой. Все называют ее баяном. Да она и похожа на баян. Правда, в эти ми­нуты выглядит гармонь невзрачно. Во время обстрела она была испачкана в глине.

— Слушай,    баянист! — обращается    ко    мне    жен­щина.— Сыграл бы, что ли, по такому случаю.

Она быстро счищает с гармошки грязь, тщательно протирает ее рукавом телогрейки.

— Ну-ка,   повеселей   что-нибудь,   товарищ  летчик! — А сама лопату в сторону, по-цыгански тряхнула плечом, притопнула ногой и замерла в позе ожидания.

Зазвучали голоса и басы трехрядки, и озарились улыбками лица ленинградок.

— Э-эх,  к  черту  горе!..   Наши   соколы   прилетели... Пляши,   девчата! — Молодуха вышла  на  круг,   и   комки грязи с ее растоптанных ботинок полетели по сторонам,

К нашему капониру отовсюду тянутся люди. Какая-то девчушка увлекла в круг Костылева, и они заверте­лись в пляске. Высокий, смеющийся Егор выделывает та­кие коленца, что, глядя на него, можно забыть обо всем на свете.

Пляску и музыку обрывает команда: «Летный со­став— к командиру!»

Мы идем в соседний капонир, куда техники закатили самолет Костылева.

Заместитель командира полка капитан Корешков с горечью сообщает нам, что при взлете с низинского аэродрома, попав в свежую воронку, разбил самолет и сам получил серьезные травмы старший лейтенант Ки­ров. Пострадал также старший лейтенант Семенов. Он должен был перегнать на Карельский перешеек само­лет УТ-1. Взрывная волна немецкого снаряда перевернула оторвавшийся от земли самолет. Он перелетел че­рез ангар и упал. Извлеченный из-под обломков Борис Семенов в тяжелом состоянии отправлен в госпиталь.

Мы расходимся, подавленные случившимся. Ленин­град в беде, а нас, защищающих его с воздуха, так мало остается.

Через два дня приходит известие, что Борис Ивано­вич Семенов скончался, так и не придя в сознание. Война отняла у нас еще одного замечательного летчика, человека доброй души и большого мужества.