И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 18
[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]
ОН БОЛЬШЕ НЕ МОГ БЕЗ НЕБА
Постепенно обживаем новое место.
Полным ходом идет строительство землянок, сооружаются печки, заготавливается
топливо. Грицаенко, Алферов и я устроились пока в
капонире. Алферов притащил откуда-то целый ворох соломы, прикрыл ее
самолетными чехлами. Получилось роскошное ложе.
Первые две ночи спать было не
очень холодно, а сегодня уже по-настоящему зябко. Зябко, как мне кажется,
потому, что нет в капонире моего самолета. Мы укрылись с головой чехлами. А
осенний ветер свистит и как будто говорит мне: «Не будешь давать машину
другим... Не будешь... Не будешь...» — «А как быть? — спрашиваю я.— Как быть,
если человеку летать не на чем? Мы идем на задание, а он на земле остается.
День не летает, два не летает. Что делать, если машина его неисправна? Друзья
ведут бой за Ленинград, а он, этот летчик, ходит взад-вперед, будто чужой,
будто никому не нужный. И тычется он без дела во все
углы. Мучается человек. И все на небо смотрит: не идем ли мы, как там у нас?
Пытается, засучив рукава, помогать техникам, чтобы быстрее ввести в строй свою
машину. Да разве они позволят! Они сами ночи напролет спать не будут, а силы
летчика сберегут: „Отдыхайте, товарищ лейтенант, вам еще в бой идти"...»
Высовываю голову из-под чехла,
смотрю в темноту капонира, и тяжко мне: капонир действительно пустой. За две
ночи соседства с самолетом я уже привык различать в темноте его сильные
крылья, устремленный вперед острый нос и похожие на уши гигантского животного
лопасти винта. Грицаенко обычно ставит винт в такое
положение, чтобы одна из лопастей смотрела вниз, а две другие — вверх. Мне
всегда кажется, что истребитель, как чуткий молодой конь, вслушивается в ночную
тишину прифронтового аэродрома.,.
И вот нет его, моего боевого
коня. Нет, и никогда больше не будет моего истребителя № 13. А всего тяжелее и
горше, что нет в живых нашего замечательного летчика — Владимира Широбокова, не вернувшегося сегодня с боевого задания. А
как просил он меня, чтобы я позволил ему хоть разочек слетать на моей машине!
«Только один раз, Игорек... Товарищи спасли мне жизнь в том полете... Не могу
же я теперь сидеть без дела на земле, когда им так трудно»,— твердил он,
уговаривая меня отдохнуть и выпустить «боевой листок»...
Теперь я ругаю себя, что
согласился. Уж лучше бы сам...
И как это только получилось? Я
сидел уже в кабине, готовясь к вылету, когда он ко мне подошел. Подошел, как всегда, подтянутый, аккуратный даже в этом своем
поношенном, видавшем виды реглане, положил руки на борт кабины и с такой
надеждой взглянул на меня:
— Понимаешь?.. Я сейчас был
у командира... Говорит: «Спроси у Каберова.
Разрешит — я не возражаю»... А, Игорек?.. Нужно будет — и я поделюсь с тобой...
Ведь починят же когда-нибудь мою одноногую...
Каким тихим, каким застенчивым
был в кругу друзей на земле и как дерзко сражался в воздушных боях истребитель
Володя Широбоков!..
Лежу и думаю, думаю под свист
ветра. И не могу представить себе, что где-то на другом берегу залива, в районе
Стрельны, лежит груда обломков самолета, а под ней,
под ней...
- Не спите,
командир? — ко мне поворачивается Алферов.— Ах, Володя, Володя...
- Да, Борис, хорошим человеком
был Широбоков, смелым, честным, добрым. Прекрасный
летчик, великолепный товарищ...
- Что верно,
то верно.— Алферов тяжело
вздыхает.— И все же вам надо уснуть. Утром снова работа. Мы-то на земле
останемся, а вам в воздух.
- На чем в воздух-то?
- На самолете, конечно. Дадут же
чей-нибудь.
- А чей? Лишних-то нет.
Ну как же? Широбокова машина
теперь, наверно, будет нашей... Завтра ее починят...
Алферов умолкает, и я больше не
беспокою его. Человек он своеобразный. Борис убежден, что в авиации
укоренилась вопиющая несправедливость. Техники, по его мнению, живут на фронте
«как у Христа за пазухой», а летчики несут неправомерно большую нагрузку. «Мне
даже в глаза прилетевшему после боя домой летчику смотреть стыдно», —
признается подчас Алферов.
«Да, хороший ты парень, Борис,
добрый, мужественный, — мысленно говорю я ему. — Но в этих своих суждениях ты
не прав. Да разве мыслима боевая работа летчика, его победа в воздушной схватке
без твоего участия!..»
Потом я снова припоминаю
подробности боя, в котором погиб Широбоков, Об этом
бое уже несколько раз рассказывал нам Костылев. Мне
кажется теперь, будто я своими глазами вижу, как все было. Вот пикируют со
стороны солнца «мессершмитты». Вот наши
разворачиваются, но не успевают контратаковать, Костылев
— ведущий группы, и первый удар фашисты нацелили на него. Чтобы спасти
командира, Широбоков бросается в промежуток между
вражеским самолетом и истребителем Костылева.
Очередь, предназначенная Костылезу, осыпает машину Широбокова...
Я лежу, укрывшись чехлом, смотрю
в темноту ночи и только сейчас, кажется, начинаю по-настоящему понимать, каким
человеком был этот Широбоков, какое благородное
сердце билось в его груди. И подвиг Володи кажется мне в чем-то похожим на
подвиг бесстрашного пехотинца, который в бою под Новгородом, выручая своих
товарищей, попавших под огонь фашистского пулемета, бросился на него и ценой
своей жизни спас положение. Неделю назад, когда мы были еще в Низине, в
эскадрилью приезжал из Кронштадта политработник. Он-то и рассказал нам о
славном герое-пехотинце. Политработник проводил политинформацию вечером. А
утром я перебрал все имевшиеся у нас газеты, однако упоминания о советском
бойце, бросившемся на вражеский пулемет, нигде не нашел. Но спустя много лет
мне стали известны и подробности этого подвига, и имя героя, 24 августа 1941
года под Новгородом, штурмуя Кирилловский монастырь, превращенный фашистами в
свой опорный пункт, группа младшего политрука Александра Панкратова попала под
губительный огонь пулемета. Вырвавшись вперед, Панкратов бросил гранату и ранил
вражеского пулеметчика. Огонь прекратился, но ненадолго. Когда раздалась новая
очередь, Панкратов сделал последний рывок и навалился на пулемет всем телом.
Рота завязала бой внутри монастырских стен...
И еще я узнал, что Александр
Панкратов — мой земляк. Это был тот самый Саша Панкратов, с которым мы вместе
учились в школе ФЗУ и работали на Вологодском паровозовагоноремонтном заводе.
Теперь в Новгороде на берегу реки Малый Волховец
стоит обелиск. Золотом сияет на нем надпись:
Стала вечною славой мгновенная
смерть
ПАНКРАТОВ Александр
Константинович
закрыл своим телом вражеский
пулемет 24 августа 1941 г. в боях за Новгород
И каждый
раз, останавливаясь перед этим обелиском, я вспоминаю не только о Саше, но и о
Володе. В жизни они не знали друг друга. Но в подвиге они — братья.