И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 2

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ЭТО ДРЕВНЕЕ СЛОВО „ВОЙНА"

 

Передавали Заявление Советского правительства о нападении германских войск на нашу страну. В Заявлении выражалась непоколеби­мая уверенность в том, что наши доблестные армия, флот и смелые соколы советской авиации с честью вы­полнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору...

Я стоял, боясь пошевелиться. В голове все перепу­талось. Хотелось куда-то бежать, что-то немедленно предпринимать.

В суровом молчании слушали Заявление мои това­рищи— летчики, техники, мотористы.

- Правительство призывает вас, граждане и граж­данки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ря­ды вокруг нашей славной большевистской партии, во­круг нашего Советского правительства... Наше дело пра­вое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Доносившийся из репродуктора голос умолк,  а мы еще некоторое время молча стояли как бы прико­ванные к земле. Потом все придвинулись к командиру, стоявшему рядом с ним Исаковичу. Завязался сбив­чивый разговор о сложившейся обстановке. Мы, моло­дые  летчики,  тоже   обменивались   мнениями.  Обычно спокойный  и  неторопливый, младший лейтенант Петр Хрипунов неожиданно громко и задорно выкрикнул:

- Ребята! А у меня, откровенно говоря, давно уже на эту сволочь руки чешутся. Подраться не в учебном, а в настоящем бою с фашистами — это же здорово!

- Конечно, здорово! — поддержал Хрипунова подошедший к нам адъютант эскадрильи лейтенант Аниниканов.

- А пока, друзья,—он указал на только что устроенную палатку, - вас приглашает парикмахер. Кому нужно — пожалуйста.

Мы дружно ввалились в палатку

Шевелюра на войне – помеха - Давай под Котовского, девушка!

Жену я проводил в два часа дня. От Диковых мы шли молча. Возле клуба в тени густой акации останови­лись.

- Ну что, Валюша,— как-то скованно начал я.— Не­ складно все получается...

Не верилось, не укладывалось в сознании, что нет больше мирного времени, что слово «война» наполни­лось реальным для каждого из нас смыслом. Над клу­бом с ревом пронеслись взлетевшие с аэродрома истре­бители. Валя подняла голову и, загораживаясь от солнца ладонью, проводила их взглядом. Стать летчицей было ее заветной мечтой. Может быть, в эти минуты она вспом­нила родной новгородский аэроклуб, где сама вот так же не раз поднималась в небо на легкокрылом У-2 и где продолжала учиться, готовясь стать инструктором. Ко всему тому взлетевшие истребители усилили чув­ство тревоги, которое она испытывала.

- На  войну  пошли,— негромко   сказала   Валя, все еще не сводя глаз с самолетов.

А истребители поднимались все выше и выше. Ког­да они растворились в синеве неба, жена повернулась ко мне. Она молча смотрела на меня, как бы стремясь во всех подробностях запечатлеть в своей памяти, ка­ким я ухожу на войну. А вид у меня был, прямо ска­жу, не рыцарский: мешковатый, не по росту, комбине­зон и стриженая голова.

- Солдатик  мой! — сказала  она  ласково, проведя рукой по моему колючему затылку.— Сейчас и ты уле­тишь...— Губы ее дрогнули, глаза повлажнели. Слезы со­рвались с ресниц.

- А вот это ты зря,— я обнял жену,— успокойся, Ва­люша. Все будет хорошо. Не надо волноваться. Мы же с тобой летчики, родная, да еще моряки.

- Не  буду  больше,— приложив платок к глазам, тихо сказала она.

В клубе звенел звонок. Там с минуты на минуту дол­жен был начаться митинг членов семей военнослужа­щих. Дежурный командир просил собравшихся пройти в зал.

- Ну,  мне  пора,  Игорек,— поспешно  приведя  себя в порядок, сказала жена. На мгновение она прижалась ко мне.— Какой ты смешной, без волос-то. Отрастут — не стриги больше. Ладно?

- Есть, товарищ командир! — Я рассмеялся, прило­жив руку к «пустой» голове.

- Ладно тебе, еще чего выдумаешь — «коман­дир»,— ласково упрекнула она.— Что ж, я пойду. Об од­ном прошу тебя, Игорек: будь внимательным в полете. У тебя хорошие друзья. Держитесь крепче, и все будет хорошо. О нас не беспокойся, пиши.

Жена ушла, а слова, сказанные ею на прощание, все еще звучали в моих ушах: «У тебя хорошие друзья. Дер­житесь крепче, и все будет хорошо...»

На улице жарко, знойно припекает солнце. Я мед­ленно иду к аэродрому. Все вокруг кажется каким-то другим. Впрочем, нет. И клуб, и аллея, где мы с Валей гуляли минувшей ночью, и дома, и высокая водонапор­ная башня стоят, как стояли вчера и позавчера. В кустах по-прежнему неугомонно прыгают с ветки на ветку во­робьи. Небо заполнено привычным рокотом истребите­лей. Но как ни приветлив этот июньский день, на душе пасмурно, и временами кажется, будто все посерело во­круг.

Война.  Война  с  Германией.   Я пытаюсь   представить себе,  что собой представляет она, Германия, захватив­шая почти всю Западную Европу. Вообразить это нелег­ко. Одно ясно — у фашистов немалая сила. Об этом нам говорили еще в Ейском училище. Лекторы подчеркива­ли, что, подчинив себе военную промышленность евро­пейских  стран, Германия  представляет  собой   большую силу и  что не считаться с этим мы не можем.  «Ниче­го! — говорю я себе.— У нас Красная Армия.  Весь на­род  поднимется   на  защиту  своей Советской Родины. Враг непременно будет разбит». Потом я начинаю при­поминать  некоторые  известные  мне  со  школьной  ска­мьи исторические факты. Я думаю об Александре Нев­ском,  разбившем псов-рыцарей на льду  Чудского озе­ра, о сражении при Кунерсдорфе, когда русские войска наголову разгромили  прусскую армию, о взятии ими Берлина в 1760 году. А первая мировая? А гражданская война?

Потом мне почему-то вспомнился старый снимок из нашего семейного альбома. Мой отец запечатлен на этом снимке. Бравый, черноусый, в форме прапорщика, он сидит на вороном коне. На боку у отца шашка. Геор­гиевский крест, Георгиевская медаль и орден Святой Анны украшают его грудь. Мне всегда казалось, что он на этом фото чем-то похож на Чапаева. Да отец и в са­мом деле храбро воевал. Ему было двадцать четыре го­да, когда он пошел на Германскую. Мне тоже двадцать четыре, и вот я вскоре должен буду вступить в первый бой...

Прихожу на стоянку самолетов. Она похожа на рас­тревоженный муравейник. Идет ремонт старых укрытий. Кое-кто уже копает новые. Летному составу отвели штабную землянку. Федоров и Годунов решили для сво­его звена приспособить огромный фанерный контейнер, в котором когда-то с завода прибыл в разобранном ви­де самолет.

- Не дом — мечта! — прибивая дверную петлю, говорит Годунов.

Ужинаем мы, что называется, по-фронтовому, в по­левых условиях, ночуем в землянке. Уставшие за день, да еще после бессонной ночи, все быстро засыпают. Конечно, после уютного кубрика, белоснежных просты­ней и мягкой постели спать на жестких нарах не осо­бенно удобно. Но летчик привычен ко всему. Был бы при себе реглан. Он — что шинель у солдата: на него лег, им укрылся, его и в изголовье положил.

Утром нас подняли чуть свет. Эскадрилье поставлена боевая задача: прикрыть с воздуха военно-морскую ба­зу Кронштадт. Первым летит звено лейтенанта Костылева. Высокий, белокурый, статный, с орденом Красно­го Знамени на гимнастерке, Егор, получив приказ, отче­канил «Есть!» и вышел из землянки.

Кто-то из ребят с утра завел патефон. «Вдыхая розы аромат, тенистый вспоминая сад...» — хрипит заезжен­ная пластинка. В ожидании вылета одни лежат на на­рах— отдыхают, другие пишут «конспект на родину» — так в шутку называем мы письма. Матвей Ефимов до­стал шахматы и, расставляя на доске фигуры, смакует, как обыграет он сейчас Сергея Сухова.

Я занялся «боевым листком». Вчера, в первый день войны, выпущено два листка, сегодня готовится к вы­ходу в свет третий. Разбирая заметки, полученные на­кануне вечером, я пристроился у стола адъютанта и, не обращая внимания на его брюзжание, с головой погру­зился в свое редакторское дело. Тем временем ко мне подошел командир эскадрильи майор Новиков. Сред­него роста, неторопливый, с добродушным, открытым лицом, в своем неизменном шлеме с ушками, завернутыми за резинки летных   очков, он тихонько тронул меня за плечо:

- Готовьтесь к вылету на базу.
- Я вскочил со стула:

- Есть на базу!

Новиков поморщился. Он не любил громких слов, не любил ничего показного, и даже это уставное «Есть!» сейчас показалось ему необязательным. Дав мне спра­виться с возбуждением, командир эскадрильи так же мягко уточнил:

- От Кронштадта далеко не уходить. За воздухом следить особо. Вылет через десять минут.

- Понял, товарищ майор, — как можно спокойнее ответил я, чувствуя, что краснею.

Вслед за мной, надевая на ходу шлемы, вышли из землянки Алиев и Хрипунов. Стояла тишина. Воздух был чист и свеж.

- В такое утро взять бы удочки — да на речку. Как Петро? — спросил я Хрипунова.

- Неплохо. Только я предпочитаю охоту. Побродить по лесу, да с ружьем в руках,— это мечта!

- Послушай,— повернулся  к нему Алиев.— Зачем бродить? Зачем ружье? Можно за уткой на истребителе, пулеметами - бац! И в сумку…

Мы рассмеялись и пошли к самолетам. Я на ходу от­дал необходимые распоряжения. Возле истребителя тех­ник Диков помогает мне надеть парашют.

- Итак, на войну, товарищ командир?

- Да, Володя, на войну.

- А когда же на Исакий заберемся?

- Видно, уж после войны.

- Есть после войны!  Диков козырнул, рассмеялся и помог мне сесть в кабину.

Я уже дал газ, чтобы вырулить для взлета, когда Диков вскочил вдруг на край крыла и крикнул в самое ухо:

- Удачи вам! Чтобы ни одна вражеская пуля не тронула вас на войне. Ни пуха ни пера!

Я улыбнулся в ответ, кивнул ему. Диков спрыгнул с крыла. Отбежав в сторону, он помахал мне рукой,  и мы порулили.

«Молодому звену», как однажды назвал  нас командир, предстоит самостоятельно выполнить боевое задание.

Справа от меня Хрипунов, слева - Гусейн   Алиев.

Идем с набором высоты вдоль западного побережья Карельского перешейка в сторону Выборга. Видимость хорошая. Через залив хорошо видна Финляндия. Леса, озера, изрезанный фиордами берег. Такое впечатление, будто там нет ни души. Но это только кажется. Нетруд­но понять, что участку границы под Выборгом финны придают особое значение. Видимо, неспроста получили мы предупреждение, что за воздухом здесь нужно сле­дить особо. Я разворачиваюсь и веду звено сначала к Красной Горке, потом к Кронштадту. Ни одного са­молета в воздухе мы не обнаруживаем.

Сделав последний круг над базой, направляемся до­мой.

Тут я вспоминаю, что мы давно не тренировались в групповом пилотаже. Момент подходящий. В насто­ящем бою это так необходимо. Быстро разворачиваю звено и, войдя в створ между Кронштадтом и солнцем, подаю сигнал разомкнуться. Убедившись, что оба лет­чика выполнили сигнал, делаю «бочку». И-16 сначала как бы неохотно, а потом с неожиданной легкостью де­лает полный оборот через крыло. Смотрю на друзей. Их машины тоже крутятся. Все правильно. Делаю пере­ворот через крыло и на какое-то мгновение оказываюсь вниз головой. Алиев и Хрипунов тоже выполняют пере­ворот. Потом мы все трое пикируем к воде. Выведя са­молет из пикирования, я ищу взглядом друзей. Молод­цы, держатся рядом, словно привязанные ко мне не­видимыми нитями. На большой скорости со снижением увожу звено на аэродром. Низко проносимся мы над Петергофским парком, прямо над Большим каскадом, и, выйдя на аэродром, совершаем посадку.

- Ну, орлы, с первым боевым вылетом!  Что виде­ли?— спрашиваю у летчиков.

- Пока тихо,— говорит Алиев.— Что дальше  будет, сказать трудно.

Я докладываю командиру,  что все вокруг спокойно.

- Плохо, что  спокойно,— говорит майор.— Когда спокойно, тогда неясно.

Он уточняет, где мы были, как далеко просматрива­ется Финляндия и не задержало ли что-либо нашего внимания на море и в воздухе. Адъютант склоняется над страничкой журнала боевых действий. Он медлит, не зная, что записать.

- Ну  что  ж,— поворачивается  к  нему  командир — Так и пиши: со стороны Финляндии все спокойно.

- А разве есть данные о неспокойном поведении соседей? — спрашиваю я.

- Особых нет, но...— Майор берет карандаш и под­ходит к карте: — Вот здесь вчера утром подорвалось на мине какое-то судно.— Он обводит острием карандаша место  гибели  корабля: — Где-то здесь, в Морском ка­нале.

Мне хочется знать подробности. Но командиру боль­ше ничего не известно. Он предупреждает, что в оче­редных полетах необходимо усилить наблюдение за воз­духом.

Так вот она, таинственная мина, о которой говорили вчера. Значит, это не просто слух. Выходит, что Фин­ляндия помогает гитлеровской Германии, действует с ней заодно. Ведь бомбардировка Севастополя, Киева, Мурманска и минирование вод в районе Кронштадта вы­полнены в одно и то же время. Я сел на нары, достал из планшета карту и там, где был обозначен Морской канал, изобразил тонущий корабль, а рядом, на голу­бом фоне Финского залива, написал: «Первый взрыв войны. Утро 22 июня 1941 года».

В землянке было шумно. Не знающий усталости па­тефон в который раз тянул одно и то же: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось...». Но кто-то сразу же снял иголку с пластинки, как только из своего «ка­бинета» вышел командир эскадрильи. Он кратко расска­зал о случившемся всему летному составу. Карта моя пошла по кругу. Между тем майор Новиков объявил, что звено Ефимова вылетает на охрану базы, и снова под­черкнул необходимость тщательного наблюдения за воз­духом и за морем у побережья Финляндии.

Только много лет спустя, уже после войны, читая статью Виктора Конецкого «В Морском канале» (сборник «Подвиг Ленинграда»), узнал я подробности «пер­вого взрыва войны». На мине, сброшенной с вражеско­го самолета, подорвался пароход «Рухна», отошедший в то первое военное утро от причалов Ленинградского порта.

Тяжело раненный лоцман Трофимов нашел в себе силы добраться до рулевой рубки тонущего, поднимающегося на дыбы корабля и в последний момент повернул судно в сторону. «Рухна» сошла с середины канала на его край и, затонув, оставила фарватер сво­бодным для движения судов. Волей случая Трофимов остался жив. Он был поднят из воды на борт спасатель­ной шлюпки...

В очередном вылете на прикрытие базы мы разыска­ли место гибели судна и, промчавшись над торчащими из воды мачтами, всем звеном сделали «горку» и отса­лютовали пулеметными очередями.

Жизнь в землянке постепенно начала входить в при­вычную колею. Рано вставали, поздно ложились, спали всего три-четыре часа и потом целый день, что называ­ется, висели над Кронштадтом.

Все чаще стали появляться над заливом вражеские самолеты-разведчики. Каждый раз в таком случае в гар­низоне неистово, надрывно выла сирена. Не видимый глазом разведчик проходил на огромной высоте, остав­ляя за собой инверсионный след, тянувшийся по небу двумя белыми полосами.

Прошло всего несколько дней с начала войны, а как все изменилось у нас на аэродроме! Самолеты стоят под камуфляжными сетками, и теперь их трудно обна­ружить среди буйно разросшегося кустарника. Все лиш­нее со стоянки убрано. На крыше штабной землянки зеленеют елочки. Оружейники спрятали свою палатку в зарослях на берегу речки. Слово «маскировка» нако­нец-то стало для нас весомым. Был случай, когда, возвратясь с задания, я не узнал своего аэродрома. Мое звено вынуждено было сделать над ним два круга, преж­де чем нам стало ясно, что мы не где-нибудь, а дома. И оба ангара, и большие каменные дома, и высокая во­донапорная башня — все пестрело серыми, бурыми, зе­леными и даже малиновыми полосами и пятнами. На­чальник штаба полка майор Куцев задумал скрыть от глаз врага даже сам аэродром, предложив вкривь и вкось насыпать на нем песчаные дорожки. Удалось про­ложить только одну такую дорожку, но и она изменила вид аэродрома.

Над Ленинградом и Кронштадтом появились аэроста­ты заграждения. Гигантские тела их мерно покачива­лись на тонких, невидимых тросах. Истребители прикры­тия стали летать не ниже трех тысяч метров.

В одном из полетов мы заметили над Карельским пе­решейком самолет-разведчик. Пересекая Финский за­лив, он держал курс с севера на юг — прямо на Кронштадт. Оставив товарищей прикрывать базу, я начал на­бирать высоту в надежде перехватить разведчика. Было около шести тысяч метров, когда стало тяжело дышать. Между тем кислородной маски в бортовой сумке не оказалось. На этих самолетах никто у нас на большую высоту не поднимался, и техник убрал маску за нена­добностью. Разведчик шел надо мной, на высоте около восьми тысяч метров. Скорость полета его была боль­шой, и я понял, что мне его не перехватить, даже если бы у меня была кислородная маска.

Внимательно разглядываю вражеский самолет и по длинным гондолам вынесенных вперед моторов без­ошибочно узнаю Ю-88. Дышу, как рыба, выброшенная на берег. Перед глазами бегут зеленые, красные, жел­тые круги. Понимая, что это кислородное голодание и что я вот-вот потеряю сознание, последним усилием делаю переворот. Самолет срывается вниз, но я боль­ше ничего не вижу и не слышу. Прихожу в себя на вы­соте около двух тысяч метров. Машина в отвесном пи­кировании, в ушах свист. Вывожу самолет из пикирова­ния. Руки и ноги дрожат. Инверсионный след Ю-88 ухо­дит далеко на запад. На душе такая досада, что и не высказать. Подо мной Волосово и железная дорога на Нарву. Вон куда умахал в погоне за разведчиком! Представляю себе, как люди там, на земле, следя за моим полетом, укоризненно качают головами: «Эх, парень!..»

Восточнее нашего аэродрома — я увидел это изда­лека— что-то горело. На земле меня ожидала горькая весть: погиб наш боевой товарищ Петр Хрипунов. Воз­вращаясь с базы, он и Алиев заходили на посадку. В то же время пришел с задания летчик соседней эскадрильи Окопный на истребителе МИГ-3. Радио на самолетах нет, а на сигнальную ракету Окопный отреагировал поз­дно. На развороте он столкнулся с заходившим на по­садку самолетом Хрипунова. Беспомощно смотрели мы со стороны, как догорали останки двух машин... Близко подходить было нельзя: еще рвался боезапас.

— Вот и нет больше нашего Петра Фалалеевича,— сказал кто-то из летчиков.— А как он рвался в бой, как хотел сразиться с фашистами!..

Ужинали молча. Потом майор Новиков еще раз на­помнил нам об осмотрительности в воздухе, о том, что после вступления Финляндии в войну на стороне фашистской Германии обстановка стала намного сложней. Эти слова командира вызвали оживленный разговор. Многие из авиаторов считали, что полку наверняка при­дется принять участие в обороне Карельского перешей­ка от возможного наступления финских войск.

В конце ужина к нам пришел адъютант эскадрильи лейтенант Аниканов. Аккуратный, подтянутый — настоя­щий штабист, он всегда в делах и заботах.

- Товарищи летчики, сообщаю приятную новость!
Все замерли.  Услышать новость, да еще приятную, разумеется, хотелось каждому.

- С сегодняшнего дня, — медленно  начал Аниканов, — летный состав будет отдыхать в деревне Низино!

Последнее слово он произнес с особой торжествен­ностью, как бы ожидая оваций.

- Это и вся новость? — подал голос Сергей Сухов.

- А что? — Аниканов сконфузился, глядя на наши не выражающие восторга лица.

- Не знаю,— продолжал Сергей,— мы тут про вой­ну, а ты нам про какой-то отдых толкуешь.

- Вот если бы ты нас, Аниканыч, на настоящий фронт послал, где бы можно было драться с фашистами,— сказал Федоров,— это была бы действительно при­ятная новость.

Пользуясь случаем, мы обступили адъютанта, допы­тываясь, не намечается ли перебазирование поближе к фронту, нельзя ли перевестись в часть, ведущую бое­вые действия. Лейтенант Аниканов молчаливо выдержал все атаки, чтобы в конце концов изречь:

- Машина подана, прошу садиться!

Жаль было расставаться с обжитой землянкой. Но приказ есть приказ.

Остановилась наша машина в самом конце деревни Низино. Мы вошли в дом, возле которого стоял часо­вой. Интендантство позаботилось о нас. На кроватях си­яли белизной подушки и выглядывающие из-под одеял простыни. Отдыхали мы в ту ночь на славу.

Утром Новиков и Исакович сообщили всему личному составу, что наши войска западнее Выборга вступили в бой с врагом. Теперь каждому стало ясно, что вскоре и нам предстоит драться с фашистами.

Ленинград готовился сражаться на два фронта. В ре­зультате общей перегруппировки сил кое-какие изменения произошли и в нашем полку: осталось только три эскадрильи из пяти. Остальные были переданы другим частям и улетели на западные аэродромы.

Нашему звену еще сравнительно везло. Несколько дней подряд нам доверяли подняться в воздух первы­ми. Так было и на этот раз. Все мы (третьим в полет был послан младший лейтенант Годунов, летчик из зве­на Костылева) уже заняли свои места в самолетах, ожи­дая вылета на прикрытие базы. Но вылет был отменен. Поступил приказ поставить подвесные баки и явиться к командиру. Задача, которую мы получили, была не­обычной. Требовалось определить, где проходит линия фронта, как далеко фашисты от Ленинграда. Выслушав майора Новикова, мы удивленно переглянулись.

- Видите ли, обстановка на фронте настолько слож­на и данные о ней так противоречивы, — сказал он, — что командование военно-воздушных сил флота вынуж­дено само ориентироваться.

Посмотрев на часы, Новиков предупредил, что ко­мандующий дал нам срок до шести часов утра, и что в нашем распоряжении остались считанные минуты. За­тем командир взял мой планшет и, еще раз уточнив по карте маршрут, пояснил:

- Пойдете на Псков,  а если потребуется — и даль­ше. Идите, пока вас не обстреляют зенитки. Высоко забираться не надо. Держите    полторы-две тысячи метров, и будет хорошо. В остальном действуйте по об­становке.

«...Пока не обстреляют», — вспомнил я слова коман­дира,  разворачиваясь на курс следования к Пскову, странная задача!   Самолеты Алиева и Годунова шли, как бы прижимаясь к моей машине. Сказывалась училищная привычка ходить «крыло в  крыло».  Но мы направлялись к линии фронта, а сомкнутый боевой порядок не обеспечивает отражения внезапных атак истребителей противника. Пришлось разомкнуться.

Прошли Волосово. Справа открылось большое круглое, как пятак, озеро Самро. Путь дальний, держим высоту три тысячи метров. Здесь меньше рас-код топлива. Под крылом проплывают деревни, поля, сады, болота. Справа уже хорошо виден берег Чудского озера и город Гдов.

В районе Пскова полету мешает облачность. Где же стреляют? Я, признаться, волнуюсь. Внимательно наблюдаю за воздухом. Высота уже восемьсот метров. Идем под облаками. На горизонте показался город Ост­ров. Справа что-то горит. Клубы черного дыма засти­лают город. Слева, чуть дальше, видны еще два очага пожара. По дороге на Псков, поднимая пыль, идут танки. Сомнений нет — фашистские. Но нас никто не обст­реливает. Вот уже и окраина Острова. Слева на встреч­ных курсах под самой кромкой облаков проносятся два самолета. Возможно, это вражеские истребители. Раз­ворачиваюсь на обратный курс. Ощущаю напряженное биение сердца. Стараюсь подавить волнение. Но само­леты уже исчезли.

Неожиданно хлопья черных разрывов преграждают нам путь. От одного из них мой самолет ощутительно качнуло. Мы набираем высоту, но снаряд за снарядом упорно рвутся близ нас: сверкнет язычок огня и тут же накроется, как шапкой, темным дымком. Конечно, не очень приятно, когда по тебе стреляют, но мы уже при­терпелись. Страха нет. Резко пикируя, уходим вниз и бросаем опустевшие картонные баки (случись бой — они будут только мешать). Вижу, как, причудливо кувыркаясь, падают подвесные баки Алиева. Вражеские артил­леристы, видимо, решили, что это бомбы. Интенсив­ность обстрела сразу уменьшилась.

Направляемся к Пскову. По дороге идут и идут тан­ки. Сколько их! Так хочется разрядить по ним хоть часть пулеметной ленты. Но что толку от такого удара! И все же я не выдерживаю, разворачиваю звено на колонну и пикирую. Как ни густа пыль, а черные кресты на тан­ках хорошо различимы. На Ленинград ползут, гады! С ожесточением нажимаю я на гашетку. Обстреляв колонну, ухожу в сторону от дороги. Товарищи поступают так же и снова идут рядом со мной. Противник ведет беспорядочную стрельбу, но мы относимся к ней спо­койно. Обстановка предельно ясна. Берем обратный курс.

После посадки я с какой-то особой легкостью выска­киваю из кабины. На стоянке нас встречают Новиков, Исакович и какой-то незнакомый нам командир, види­мо представитель вышестоящего штаба. Докладываю все, как есть, по порядку, показываю по карте, где нас обстреляли, где и в каком направлении идет вражеская танковая колонна, какого пункта она достигла. Предста­витель штаба благодарит нас. Уходя, он заглядывает под плоскость истребителя, на котором летал Алиев, и об­ращает внимание на бомбодержатель.

- Вы что — бомбы с собой брали?

- Нет, у нас были подвесные баки, — говорит Гусейн.— Но мы с Каберовым сбросили их в момент обстрела.

- А ты где сбросил свои? — спрашиваю я у Годунова.

- Я думал — они пригодятся нам и хотел привезти их домой,— отвечает Борис,— а потом разозлился и пу­стил по фашистской  колонне. Пусть, думаю, фашисты примут за бомбы. Глядишь, какой-нибудь от страха в кю­вет шарахнется.

Озорной ответ Годунова вызывает улыбки. Иван Ро­манович Новиков хвалит его за смекалку.

- Ну что, товарищ командир? — говорит Исакович.— Теперь  они обстрелянные и, можно сказать, видавшие виды бойцы.

Новиков тепло улыбается и торопит нас завтракать:

- Идите, а то все остынет...

Однако спокойно позавтракать нам не удалось. Ребя­та налетели с расспросами: где были, что видели? Всех волновало сообщение о том, что немцы уже под Пско­вом.

Я отодвинул тарелку с недоеденным гуляшом. Фашист­ские танки, увиденные под Псковом, не выходили у меня из головы. Все еще мерещилось, как, поднимая пыль, идут они по дороге, эти стальные чудовища с чер­ными крестами на броне. Неужели наши войска не смо­гут остановить их там?..

Вошедший в палатку посыльный матрос Евгений Дук прервал мои размышления. Он наклонился между мной и Алиевым и как бы по секрету сказал, что после зав­трака мы все трое должны зайти к командиру. Годунов допивал чай и все еще рассказывал сидевшим рядом с ним товарищам, как он за неимением бомб бросил на немецкие танки свои подвесные баки. Алиев подошел к нему:

— Э, йолдаш (По-азербайджански — товарищ.), кончай травить. К командиру...

Последовало еще одно задание. И вот мы снова в воздухе. Только теперь нас пятеро. Возглавляет груп­пу Егор Костылев, его ведомым идет Борис Годунов.

Плюс наше звено в полном составе: Гусейн Алиев, Ни­колай Соседин и я.

Нам приказано прикрывать бомбардировщики в по­лете до цели и обратно. Цель — танковая колонна в рай­оне Пскова.

Над условленным местом (южнее Гатчины) мы встре­чаемся с девятью СБ. Что за летчики в этой группе, кто их командир, нам неизвестно. Неизвестны нам ни ха­рактер бомбардировки, ни заданная высота, ни основные вопросы взаимодействия. Самолеты наши не радиофи­цированы. А в школе нас учили... Да, но то была школа, а тут война!..

Костылев с Годуновым идут левее и чуть сзади бом­бардировщиков на одной с ними высоте. Мы с Сосединым и Алиевым держимся чуть повыше и правее. Я впервые вижу бомбардировщики в полете так близко и не могу налюбоваться ими. Девять самолетов СБ идут, что называется, клином. Они величаво покачиваются на своих упругих крыльях. Хорошие машины, но, как я слы­шал, они уже понесли потери от огня вражеских истре­бителей.

Начали появляться отдельные облака. Вскоре бом­бардировщики зашли в них всей группой. Поначалу зем­ля просматривалась. Потом обзор ухудшился. Бомбар­дировщики уже не были видны, и Костылев, боясь столк­новения, вывел нас под облака. Мы осмотрелись и не нашли самолета Соседина. Где он? Что с ним? Ничего, догонит! Но прошло пять минут, а Соседин не появлял­ся. Исчезли и бомбардировщики.

Вот и железная дорога Псков — Дно. Слева видна большая станция Карамышево. Я приметил ее еще в том, разведывательном, полете. Псков обходим с восточной стороны. Проглядели, кажется, все глаза, но ни бомбар­дировщики, ни самолет Соседина так и не обнаружены. Высота полета — шестьсот метров. Костылев ведет нас к дороге, идущей от Острова на Псков. Здесь вовсю бьют вражеские зенитки. Справа от нас из облаков вы­валивается горящий самолет СБ. Неуправляемая маши­на, оставляя в небе витой дымный след, падает. Помочь экипажу невозможно. Остальные СБ бомбят фашистов из-за облаков. Бомбят и, может быть, отбиваются от вра­жеских истребителей. А мы болтаемся под облаками...

Костылев ведет группу к Пскову. Он почти весь оку­тан дымом. На южной окраине города полыхают пожары. Похоже, что его только что бомбили. Танков на дороге нет. Возможно, там, в Пскове, идет бой. Но где же бомбардировщики? Я понимаю, как тяжело сейчас нашему ведущему Костылеву. Но и мы волнуемся не меньше. Чувство беспомощности перерастает в отчая­ние. Горючее подходит к концу, а мы все еще крутим­ся возле Пскова, тщетно пытаясь найти своих товари­щей. О выходе за облака и думать нечего. Мы не знаем их толщины. Можно столкнуться с возвращающимися бомбардировщиками. Радиосвязь — только она могла бы теперь поправить дело. Гляжу на маленькую па­нель радиоприемника, смонтированную на прибор­ной доске моего самолета, и негодование охватывает меня.

А ведь говорил, и неплохо, хотя очень трещал. Не­сколько дней назад связисты установили его на моей ма­шине и сказали, что будут пробовать связь земли с са­молетом. Любопытных набралось тьма. Специалисты вы­тащили на открытое место радиопередатчик. Мне было поручено подняться над аэродромом на высоту двух тысяч метров и выполнить ряд команд с земли. На го­лове моей был шлем с вмонтированными в него науш­никами. Связисты еще раз все проверили, и я поднялся в воздух. Вскоре заданная высота была достигнута. Сквозь треск в наушниках прорезался далекий голос: «Самолет, самолет, я земля! Если слышите меня, пока­чайте машину с крыла на крыло». Я покачал. «Отлично, сделайте левый вираж!» Я сделал. «А теперь правый!.. А теперь фигуры пилотажа!..» Я выполнил все команды и под конец услышал: «А ну, Каберов, штопорни!» Убрав газ и задрав нос машины, я свалил ее в штопор. Виток, второй, третий, четвертый, а команды на вывод нет. Пришлось вывести без команды. Оказывается, ра­диоприемник отказал. Так с тех пор и молчит.

Я смотрю на самолет Костылева. Он уводит нас от Пскова, но все еще меняет курс. Видимо, хочет найти бомбардировщики и потерявшего нас Соседина. Ах, как нем не хватает радио! Тяжело идти домой, не выполнив боевой задачи. Да и хватит ли горючего?

Близ Луги стрелка бензиномера предательски подо­шла к нулю. Я стал поглядывать — где бы приземлиться. «А как же ребята? Ведь у них тоже...» Только я поду­мал об этом, как мотор фыркнул и умолк, потом ожил, но вскоре еще раз «обрезал» и остановился уже окончательно. Впервые увидел я в полете беспомощно остановившийся винт.

«Спокойствие, спокойствие!» — говорю я себе. Глаза лихорадочно обшаривают землю, отыскивая площадку, на которую можно было бы сесть. Впереди, чуть справа, виднеется озеро, рядом с ним — большое поле, а на поле — лошади. Я захожу на посадку и вижу, что за мной планирует еще один самолет с остановившимся винтом. По наставлению, при посадке вне аэродрома не положено выпускать шасси. Но ломать машину жал­ко, К тому же передо мною ровное поле. Не раздумы­вая, берусь за ручку тросовой лебедки и выпускаю шасси...

Высота быстро падала. Лавируя между пасущимися лошадьми, я благополучно приземлился. Не поле, а на­стоящий аэродром! Будто кто-то специально при­берег его для нашей вынужденной посадки. Я выскочил из машины и увидел приземляющиеся самолеты друзей.

Алиев сел хорошо. Следом за ним планировал Го­дунов. Он взял немного правее. Перед ним стояла ло­шадь. Я пытался указать ему на нее, но столкновение было уже неизбежным. Впрочем, все это выглядело до­вольно-таки странно. Лошадь как-то неправдоподобно легко перелетела через кабину летчика и, не задев киля, упала на землю. Машина остановилась, из нее ошалело выскочил Годунов. Он обежал вокруг самолета, потро­гал винт, пощупал что-то на капоте. Когда сел Костылев, мы с Алиевым подбежали к месту происшествия. Году­нов собирал в траве куски фанеры. Это, как выяснилось, были «останки лошади». Несколько других фанерных лошадей там и сям стояли в поле.

Оказывается, мы были на замаскированном таким образом настоящем аэродроме. Несколько дней назад отсюда улетела на фронт одна из авиационных частей. Тем временем комендант гарнизона решил замаскиро­вать аэродром под выпас. Вскоре мы познакомились с этим молодым человеком, носившим звание капитана. Он рассказал нам, что остался в Череменецком гарни­зоне один. Военнослужащие уехали, их семьи эвакуиро­вались. Комендант водил нас по опустевшим домам гар­низона, предлагая на выбор любую квартиру. В его рас­поряжении была всего одна настоящая, не фанерная, лошадь. На ней он отправлял на ближайшую станцию патроны, которых, по словам коменданта, на складе бы­ло столько, что и за год не перевезти.

— Что же вы будете с ними делать, если...

Капитан твердо ответил, что в крайнем случае бое­припасы и горючее будут взорваны.

Самолеты мы заправили быстро, а моторы запустить сразу не удалось: аккумуляторы оказались слабыми. Но предприимчивый комендант достал кусок старого амортизатора, и приспособление для проворачивания винта вскоре было готово. Запустить удалось только са­молет Костылева. Лететь в часть за техником и аккуму­лятором было поручено мне.

Через полчаса я уже был дома.

— Что случилось? Где остальные? Почему вы  не на своем самолете? — засыпали меня вопросами товарищи по службе.

Узнав, в чем дело, они облегченно вздохнули и со­общили мне, что Соседин потерял нас и произвел, по­садку в Котлах, Я поспешил с докладом к командиру. Но техник звена Снигирев остановил меня:

А у нас тут... Не вернулся с задания Матвей Ефи­мов.

- Ефимов? С какого задания?

— После вас, примерно через час, вылетела еще од­на группа истребителей на сопровождение бомбарди­ровщиков. Возглавил ее Ефимов, и пошли они тоже ту­да, в район Пскова. Недавно, перед вашим прилетом, возвратились. Как получилось с Ефимовым, не знаем, но старший лейтенант Киров говорит, что они его просто потеряли из виду.

— Это  командира-то  своего  потеряли  из  виду?  На кого же они глядели тогда?

Охваченный горьким чувством, я побежал на КП. Но­виков встретил меня молча. Он не проронил ни звука, пока я докладывал о нашем полете. Потом, обведя на карте кружочком место посадки, командир встал, от­дал распоряжение о подготовке на утро самолета УТИ-4 и сказал:

— Возьмете Дикова и с рассветом — на Череменец.
Я негромко произнес «Есть!» и вышел. Как это надо было понимать, что Новиков даже не упомянул о Ефи­мове? «Видимо, он не верит в его гибель»,— подумал я. Мне тоже не верилось в это. Ефимов не мог пропасть бесследно, не такой он был человек. Ко мне удрученно подошел Киров. Худое лицо Федора Ивановича, ка­жется, еще больше осунулось.

— И боя-то не было, — тихо, будто лично он был по­винен во всем, заговорил Киров.— Конечно, зенитка мог­ла  зацепить  осколком.  Обстрел  был сильный,  но...  По-моему, он просто сидит где-нибудь на вынужденной, и все.

Вокруг нас собирались люди.

А  может,  с  самолетом  случилось  что,— предпо­ложил кто-то.

Самолет подготавливая техник Ситников,— твердо сказал инженер Сергеев.— Значит, причина в другом.

Все с уважением посмотрели на Ситникова. Такой похвалы до сих пор не заслужил никто.

Утром мы с Диковым были уже в воздухе. Двухмест­ный учебно-тренировочный истребитель УТИ-4 не имел ни бронеспинок, ни вооружения. 170-километровое расстояние до Череменца я решил пройти на малой вы­соте. Стремительно мчались навстречу и скрывались под крылом телеграфные столбы, деревья, кусты, идущие по дороге машины. За Лугой на шоссе мы увидели ко­лонну наших войск на марше. Шли они в сторону фрон­та, и мне пришло в голову приободрить их покачивани­ем крыльев. Но только я развернул машину в сторону колонны, как бойцов словно ветром сдуло в кюветы. Они разбежались и залегли по обе стороны дороги. По­чуяв недоброе, я рванул ручку управления на себя. Истребитель свечой взмыл в небо. Только тут я глянул на Дикова. Он сидел как ни в чем не бывало, да еще и улыбался. «Ну и развеселая ты личность, Володька! — подумал я тогда о своем технике.— В нас стреляют, а тебе весело...»

Аэродром был уже рядом. Сели мы хорошо. Подру­лив к самолетам и выключив мотор, я выскочил из каби­ны и нырнул под машину. Разумеется, долго искать не пришлось. Вот они, следы пуль. Одна из них просверли­ла капот мотора, другая пробила фюзеляж чуть позади кабины техника. Пока я искал пробоины, Диков весело рассказывал подошедшим товарищам, как мы здорово «пугнули пехотинцев» и как потом сделали над ними «мощную горку».

Когда я пригласил техника к самолету и показал ему пулевые отверстия, тот посмотрел на меня квадратными глазами:

- Откуда это?

- Как откуда? Сам подготавливал самолет к полету, а еще спрашиваешь!

Тут он все понял. Мы осмотрели мотор. Выяснилось, что пуля ударила в подкос подмоторной рамы, рикоше­тировала от него, сделала слабую метку на картере дви­гателя и, видимо, потеряв скорость, выпала из-под ка­пота.

К самолету вместе с комендантом подошел коман­дир нашей группы лейтенант Костылев. Докладывая ему о выполнении задания, я не утаил случившегося и, ко­нечно же, в свое оправдание попытался пояснить мо­тивы полета над колонной пехотинцев. Осмотрев пробо­ины, Костылев вылез из-под самолета.

— Значит, вы им боевой дух подняли, а они вам его чуть не выпустили? Ну что ж, в следующий раз выпу­стят. Вольности в  авиации обычно кончаются плачевно.

Костылев строго посмотрел на меня, словно хотел убедиться, понял ли я свою ошибку, потом спросил:

Что нового дома? Есть ли сведения о Соседние? Я рассказал о Соседние и, конечно же, о Ефимове. Костылев задумался:

— Да... Будем надеяться, что он где-нибудь на вы­нужденной сидит...

Моторы запустились хорошо, и вот мы уже в воздухе.

Смотрю на Череменец, на оставшихся среди поля деревянных лошадей и машущего нам фуражкой коменданта. До свидания, капитан! Встретимся ли мы с тобой еще когда-нибудь на дорогах войны?