И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 20

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ПРОБОИНА НА КОНСОЛИ

 

Не сумев с ходу ворваться в Ленинград, фа­шисты крупные силы своей авиации обруши­ли на главную базу флота. Вот уже несколь­ко дней подряд над ней идут невиданные по своей оже­сточенности бои. Группы по сорок, пятьдесят бомбарди­ровщиков, прикрытые большим количеством истреби­телей, направляются на Кронштадт одна за другой. Ни зенитная артиллерия, ни малочисленные подразделения наших истребителей не в состоянии противодействовать такой силе. Но мы собираем все, что у нас есть, и на­ши МИГи, ЯКи, ЛАГГи снова и снова уходят в воздух. Кронштадт горит. Дым пожарищ застилает его квар­талы, и города почти не видно. Четверка наших истре­бителей взлетает и, едва набрав высоту, бросается в бой. На ЛАГГах — Уманский и я, на ЯКах — Мясников и млад­ший лейтенант Чепелкин, недавно прибывший в эскадри­лью летчик. Мы не успели с ним как следует познако­миться, но нам уже ясно, что у этого веселого малого в бою железная хватка.

Сегодня около сорока Ю-87 тройками одна за другой пикируют на корабли и объекты базы. Вокруг бомбарди­ровщиков буквально кишат «мессершмитты». Они тотчас перехватывают нас. Ошалело бьют зенитки. Снаряды рвутся подчас на сплетенных в клубок трассах воздуш­ного боя. Наши попытки помешать «юнкерсам» тщет­ны. Ни Мясников, ни Чепелкин, ни мы с Уманским не можем вырваться из цепких лап «мессершмиттов».

В кабине жарко, нечем дышать. А тут еще двойная опасность: вражеские истребители и зенитные снаряды. Но что делать! Кронштадт обороняется. Он должен ве­сти зенитный огонь. Вот вспыхнули два «юнкерса». Оба падают. За ними еще один прочерчивает на небе дым­ный след. Кто их сбил — зенитчики или мои друзья-лет­чики? Впрочем, рядом со мной только ЯК Чепелкина. Где остальные — не вижу.

А высоко в небе ровным квадратом, как на параде, идет еще примерно шестьдесят двухмоторных бомбар­дировщиков Ю-88. Коршуны со свастикой на крыльях затмили солнце. Почти полтысячи бомб одновременно высыпают они с горизонтального полета на город и на корабли. Самолеты идут намного выше нас, и я вижу, как бомбы, вначале плашмя, а потом кувыркаясь, устремляются вниз. Мы ведем бой с «мессершмиттами», а бомбы уже совсем близко, над самой головой. Пытаюсь увернуться от них, но вокруг мельтешат самолеты, свои и чужие. Разрывы зенитных снарядов усеяли кронштадтское небо.

Все же я бросаю машину в сторону. Вой падающих бомб заглушает рев мотора. Внутри у меня похолодело. Взрыв страшной силы сотрясает все вокруг. Как бы чьи-то гигантские руки подхватили мой истребитель, бросили его вверх, перевернули. С трудом удерживаю машину и все еще не понимаю, что произошло. Подо мной, в са­мой гуще боя, клубится черное облако. Из него во все стороны летят обломки самолета. Нет сомнения, что од­на из бомб угодила в истребитель. Только в чей — наш или вражеский?

Вот это бой! Посмотрел бы Алиев, что творится сей­час над «Маркизовой лужей», сравнил бы наши недавние прогулки над ней с этим воздушным сражением!..

Впрочем, оно, кажется, затихает. Шарахнувшись в сто­рону от взрыва, «мессершмитты» уходят. Уходят бом­бардировщики противника. С трудом разыскиваем мы друг друга в медленно остывающем и проясняющемся небе Кронштадта. Собираемся втроем. Нет Уманского... Неужели тот взрыв?.. Не могу поверить... Возвращаемся домой молча. Производим посадку. Я выскакиваю из ка­бины и бегу к Мясникову:

- Уманский?

Да,— тяжело   произносит   он,   смахивая   рукавом пот с разгоряченного лица.

Стою опустив голову. Перед глазами маячат клубы дыма и летящие во все стороны обломки самолета. Мяс­ников медленно выбирается из самолета, поднимает ва­ляющуюся под крылом щепку и вычерчивает ею на зем­ле контуры острова Котлин.

Вот здесь,— обведя щепкой восточную часть ост­рова,  говорит Мясников,— опускался   он   на  парашюте. Причем был ниже меня. Его зенитка, по-моему...

- Какой парашют? Какая зенитка? Вы что, Александр Федорович?  Там  такой   взрыв   был.   Одни   обломки  ле­тели.

- Да,  обломки  «мессершмитта»,— снимая с головы шлемофон, говорит Чепелкин.— Бомба ударила в  «мессершмитт». Я гнался за ним, понимаете, а в это время... И вот,— он указывает на распоротый конец крыла сво­его самолета,— досталось и мне немножко...

- Ну, а где же командир? — спрашиваю я.

А командир выпрыгнул с парашютом. Это и я ви­дел,— говорит   Чепелкин.— Он    выпрыгнул.   Точно   вам говорю.  Где опустился — не знаю.  Боюсь,   что   его   зенитка...

Вечером в эскадрилье стало известно, что выбросив­шийся с парашютом капитан Уманский почти час провел в воде где-то близ Кронштадта, а потом был подобран нашим спасательным катером и отправлен в госпиталь.

Через день, 23 сентября, фашистская авиация вновь начала свирепствовать над главной базой нашего флота. Тысячи бомб различного калибра обрушились на нее. Казалось, там не могло остаться камня на камне. Но вот улетели последние вражеские самолеты. Все, что могло гореть, сгорело. Но Кронштадт жив. Мы хорошо видим это сверху. Догорают последние головешки. Слабый, как бы папиросный дымок тянется над пепелищами. Мо­жет, хотя бы к концу дня город, а с ним заодно и мы получим передышку? Так нет же. Опять появились «юнкерсы». Правда, на этот раз они пришли только втроем. Нас тоже трое: Мясников, Бабернов (он прибыл в эскад­рилью вместе с Чепелкикым) и я.

Мои товарищи погнались за двумя «юнкерсами», идущими впереди. Третий летит на почтительном рас­стоянии от них, но, как и они, держит курс на базу. Эки­пажи фашистских самолетов, увидя наши ЯКи, явно струхнули. Передние «юнкерсы» переходят в пикирование и, сбросив бомбы, устремляются к Стрельне.

Меня интересует третий вражеский самолет. У него необычный вид: такие же, как у Ю-88, длинные, высту­пающие вперед гондолы моторов и двухкилевое, - как у МЕ-110, оперение хвоста. Однако, разглядев самолет внимательней, я припоминаю: да это же Ю-86! Именно такой старый фашистский бомбардировщик сбил на Хан­ко Бринько. По поведению Ю-86 вижу — экипаж занят фотосъемкой.

Наша зенитка открывает по нему огонь, и мне никак не подойти к бомбардировщику. Вражеский стрелок с большой дистанции лупит без передышки. Его положе­ние понятно. А вот зачем бьют зенитчики, в то время как я захожу в атаку? Это не очень ясно. Все же я догоняю бомбардировщик, сближаюсь с ним до пре­дельно короткой дистанции и расстреливаю его почти в упор.

«Фотограф» горит — «проявляет» в огне свою пленку. Стрелок висит на турели. Вроде бы все в порядке.

Однако в этот момент мой истребитель получает тол­чок. Он едва не перевертывается. Мне слышится гул. Та­кое впечатление, будто где-то вдалеке произошел взрыв. Выравниваю самолет и вижу: на левой консоли крыла зи­яет рваная дыра величиной с блюдце. Зенитный снаряд? Да, по-видимому. Должно быть, он разорвался слева под крылом, и осколок пробил консоль.

— Прекратите стрельбу! Куда же вы бьете по сво­им-то, черти? — кричу я, словно голос мой может дойти до зенитчиков.

Но стрельба и в самом деле прекращается. Подби­тый мной «юнкерс» уходит. Он уже развернулся к Пе­тергофу и теперь скользит на крыло — пытается сорвать пламя. Я догоняю его и даю еще одну очередь. Опу­стив нос и кренясь вправо, «юнкерс» идет к берегу. Падает он на прибрежной части Петергофского парка, не­подалеку от фонтанов. На месте его падения образуется яркий костер.

Я делаю круг над берегом. Под крылом проходят ру­ины Петергофа. Вижу разрушенное здание дворца, раз­битый вокзал, печные трубы сгоревших домов.

Беру чуть южнее, хочу глянуть на Низино. Но там словно смерч прошел. Каких-нибудь десять дней назад все еще было на месте, а сейчас... Ладно, Низино... Но Петергоф-то, Петергоф... Это же гордость человечест­ва!.. Его музей посещали когда-то и немцы. Что же сде­лали с ним фашистские варвары!..

Ухожу домой, смотрю на город, шепчу про себя строки стихов, которые порой приходят ко мне даже в такие, как эти, невеселые минуты.

 

Вот  Петергоф,  его  дворцы,  фонтаны,

Здесь возвышался бронзовый Самсон.

Был городок людской овеян славой,

Сейчас стоит разрушен и сожжен...

 

Чтобы запомнить неожиданно возникшее четверости­шие, повторяю его несколько раз.

Старшему лейтенанту Бабернову в этом бою не по­везло. Вместе с командиром атаковал он «юнкерс». Но при этом самолет Бабернова, не дотянув до берега, при­воднился в Финском заливе. У побережья в районе Лахты мелко, и это спасло летчика.

Мы с Мясниковым пролетаем над ним. Из воды тор­чит киль самолета и лопасть винта. Виден фонарь кабины. Сам Бабернов стоит в воде, машет нам шле­мофоном, показывает, что намеревается идти к бе­регу.

Едва мы приземлились на нашем аэродроме, как Грицаенко тотчас вцепился взглядом в пробоину на кон­соли крыла моего самолета:

- Кто-то вас угостил...

- Это,  Саша,  привет нам от  кронштадтских  зенит­чиков.

Подошел Алферов:

- Они что — ошалели там? По своим лупят?

- Промахнулись   немножко   и   вот  задели,— объяс­няю я.

- По-моему, они попали, а не промахнулись,— заме­чает Грицаенко.

- По «юнкерсу», говорю, промахнулись.

- Понимаю. Но где же «юнкерс»?

- Там, около Петергофа, на берегу догорает.

- Так, значит, сбили его? — спрашивает Борис и, по­лучив утвердительный ответ, кричит на всю стоянку: — Ура! Еще один! Здорово!..

Часа через два пришел на аэродром вымокший до нитки старший лейтенант Бабернов.

Прошло несколько дней, и в эскадрилье нашей снова многое изменилось. Были и радостные, были и невесе­лые события. Вернулись из госпиталя Сергей Сухов и Николай Соседин. А через несколько дней Николай по­гиб, выполняя боевое задание. В районе Пушкина его истребитель был подбит, загорелся, и Соседин выбро­сился из самолета. Товарищи видели падающего летчи­ка, ждали, что он раскроет парашют. Но фигурка Соседина стремительно уменьшалась в размерах. Наконец она стала сливаться с фоном земли и исчезла из глаз...

Некоторые позже высказывали предположение, что Николай, зная ошибку Тенюгина, сделал задержку и рас­крыл парашют у самой земли. Но никто парашюта не видел. Время шло, а Соседин не возвращался. Стало яс­но, что мы потеряли еще одного товарища. Эскадрильская комсомолия лишилась своего боевого вожака. Ком­соргом был вскоре избран один из наших младших авиационных специалистов — сержант Паша Хаустов.

Через некоторое время Халдеев и Киров убыли в ко­мандировку. На Балтику они больше не вернулись.

Раненный в голову капитан Уманский был отправлен в тыл. Командиром эскадрильи стал Мясников.

Из числа молодых летчиков, начинавших войну в со­ставе нашей эскадрильи, остались только Сергей Сухов и я. Но нас молодыми уже не считали.

Эскадрилья располагала двумя типами истребителей: ЛАГГ3 и ЯК-1. Оба самолета имели один и тот же дви­гатель. Только деревянная  машина ЛАГГ-3  была тяжелей, а истребитель смешанной конструкции ЯК-1 — легче и маневренней. Мясников, Львов, Бабернов и Чепелкин   предпочитали   ЯК-1.  Костылев, Ефимов, Сухов и  я были убежденными «лагговцами». «Группа ЯКов», «груп­па ЛАГГов» — так в шутку называли мы себя в ту пору.

Были у нас названые   братья — старшие   лейтенанты Львов  Семен  Иванович,  Бабернов Василий Иванович   и  Сухов Сергей Иванович. Львов и Бабернов имели ордена Красного Знамени, Сухов — знак ГТО.

- Это чтобы потом дырочку на кителе не свер­лить,— шутил Сергей.