И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 23

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ПОГРЕЙСЯ ВОЗЛЕ ПЕСНИ

 

Погода испортилась. Днем моросит дождь, к вечеру подмораживает. Туман белым поло­гом закрывает аэродром. Иногда он такой гу­стой, что в трех шагах ничего не видно. Мы уже второй день не летаем.

Сегодня 6 ноября — канун двадцать четвертой годов­щины Октября. Говорят, к нам приезжает  известная певица Клавдия Шульженко, и все спешат в клуб на кон­церт.

Мы с Дуком только что закончили оформление праздничного номера нашей стенной газеты «За Роди­ну!». Женька сразу же умчался к друзьям. Я намере­вался идти в клуб вместе с Чепелкиным. Но и он как сквозь землю провалился. Встречаю инженера Серге­ева, спрашиваю, не видел ли он Чепелкина.

— В  капонире  на самолете,— говорит мне Сергеев на ухо.

Прибегаю в капонир. Петро сидит в кабине. На голо­ве у него шлемофон.

- Это что—ночное дежурство? А если нет, то по­чему в клуб не идешь?

- В клуб потом. Дай послушать, в Москве торжественное собрание идет.

- А разве наша станция принимает Москву?

- Да, когда Ленинград транслирует. Я вот покрутил ручки и поймал. Правда, временами помехи.

Чепелкин выворачивает левое ухо шлемофона. Я пы­таюсь слушать вместе с Петром. Но это очень неудоб­но. Нет, уж лучше перейти к своему самолету.

Мы с Грицаенко пускаем в ход запасной аккумуля­тор, тоже включаем радио и слышим знакомый голос Сталина.

В докладе речь идет о причинах наших временных неудач, о том, что фашисты еще превосходят нас в танках и что необходимо ликвидировать это преиму­щество врага. Сталин говорит о сущности национал-соци­ализма, сущности гитлеровской фашистской партии. Она охарактеризована как партия врагов демократических свобод, партия средневековой реакции и черносотенных погромов...

Я слушаю доклад и думаю, думаю. Вот идет жесто­кая битва, в которой решается судьба Родины. Враг у ворот Москвы, и все же в ней по традиции проводит­ся торжественное заседание, посвященное двадцать чет­вертой годовщине Октября. О чем это свидетельству­ет, как не о нашей силе! Советское правительство, Цент­ральный Комитет нашей партии твердо верят в то, что ненавистные фашистские захватчики будут наголову раз­громлены!..

Пользоваться радиостанцией самолета на земле ка­тегорически запрещено. Поэтому, как только появляется дежурный техник (он пришел закрыть стоянку и сдать ее под охрану), я поспешно выключаю радио и выска­киваю из кабины. Ко мне подходит Чепелкин:

- Ну как?

- Да немного послушал. Жаль, что помехи...

- А про  Геринга-то слышал?  Во гад  кровожадный, во людоед-то!.. Убивайте, убивайте, говорит, я за все от­вечаю... Выходит, убийцы   у власти... Ничего, доберемся и   до   них...   Да,   время-то! — Чепелкин   смотрит   на   ча­сы.— Мы, наверно, еще на концерт успеем. Пошли ско­рей!..

- Идите, а я вас догоню! — кричит нам вслед Грица­енко.

Тропинка, ведущая в клуб, петляет между сосна­ми. За разговором о московском торжественном за­седании мы и не заметили, как подошли к зданию клуба.

Народу в зале — не протолкнуться. Клавдия Шуль­женко в сопровождении джаз-оркестра под управлени­ем Владимира Коралли исполняет веселую песенку «Курносый». В клубе холодно. Зрители одеты по-зим­нему, а артисты выступают налегке, будто на летней эстрадной сцене. На Клавдии Ивановне легкое без­рукавное платье. Ей бы теперь теплый пилотский ре­глан!..

Едва Шульженко заканчивает песню, как в зале раз­дается гром аплодисментов. То и дело слышатся воз­гласы: «Бис!.. Клавдия Ивановна, бис!..» Выйдя из-за ку­лис, артистка повторяет полюбившуюся воинам песню. Кто-то из летчиков поднимается на сцену и преподносит певице еловую веточку с висящими на ней шишками. Чувствуется, что этот парень обладает художественным вкусом. Клавдия Ивановна по достоинству оценивает его дар. Взволнованно произносит она слова благодарности и желает воинам славных боевых побед над фашистски­ми захватчиками.

Мимо нас к выходу пробивается командир полка майор Кондратьев. Он дает мне знать, чтобы я тоже вышел.

По окончании концерта возьмешь мою машину,— говорит он мне уже в фойе,— и отвезешь Клавдию Ива­новну с мужем и сыном на Поклонную гору. В столовой штаба накорми артистов. Понял? Ну, действуй.

— А остальных как?

— Остальных  попробуем  накормить здесь. Что-ни­будь придумаем. Давай!..

В поздний час приезжаем мы к Поклонной горе. Я пе­редаю повару распоряжение командира. Повар, что на­зывается, рад стараться. Артисты ужинают, отогреваются горячим чаем. За столом Клавдия Ивановна расспраши­вает меня, как мы воюем, не страшно ли нам в воздухе драться с фашистами. Ее интересует, где на самолете стоят пушки и как выглядят гитлеровцы.

На обратном пути Шульженко спрашивает у меня о летчике Каберове.

— Командир сказал, будто он пишет стихи,— говорит она.— Так вот хотелось бы узнать, нет ли у него лирики. Мы бы переложили стихи на музыку, чтобы петь с эст­рады.

Хорошо, что в машине темно и моя собеседница не видит, как я краснею.

— Клавдия   Ивановна,   Каберов — это   я.   Но   что   по­эт— ошибка.   Пишу   для  «боевого   листка» — и    только. Вас неточно информировали.

Однако на прощание она снова возвращается к сво­ей мысли о стихах:

— Товарищ старший лейтенант, если все-таки появит­ся лирика — присылайте, будем петь...

На другой день мы с Чепелкиным по указанию ко­миссара Исаковича провели политинформации по докла­ду Сталина. Петр беседовал с младшими авиационными специалистами, я — с техническим составом. Потом, пока аэродром был окутан туманом, все мы помылись в бане. Помылись с паром да с веничком; Настроение стало еще более бодрым и веселым. Я написал письма домой, при­вел в порядок свои дневниковые записи, потолковал с младшим сержантом Хаустовым, нашим новым ком­соргом, о заметках для «боевого листка».

Потом я пошел в штаб полка.

Иду, подняв голову вверх и разглядывая зеленые макушки сосен, купающиеся в туманной дымке. Едва не сталкиваюсь с капитаном Корешковым.

- Здравия желаю, товарищ капитан!

- Здравствуй, Каберов! А я как раз хотел тебя ви­деть.

Он достает из-под реглана свежий номер газеты и протягивает мне:

- Читал?

- А что тут?

- Орденом  тебя  наградили,   Игорек! — во  весь  го­лос  кричит   Корешков.— Орденом    Красного    Знамени. Понял — нет?!

Я поднимаю глаза на капитана, гляжу в его сияющее, расплывшееся в улыбке доброе лицо и не знаю, что ска­зать.

— Поздравляю,— трясет он мне руку.— От всей ду­ши поздравляю.  Я только  что  из Ленинграда. Тут,— он указывает на газету,— и о тебе, и о Костылеве, и о Су­хове, и о Ефимове... В общем, прочтешь...

Корешков достает портсигар и раскрывает его пере­до мной:

- Закури. «Беломор». Ленинградские!

- Не курю, товарищ капитан.

- По такому случаю можно.

Я беру папиросу, раскатываю, разминаю ее, как это делают заправские курильщики. Капитан зажигает спич­ку. Прикуриваю, затягиваюсь и кашляю, кашляю до слез.

— Эх ты, а еще истребитель! — раскурив свою папи­росу,   говорит  капитан.— Ты   поглубже   затягивайся,   со смаком, вот так...

Он делает такую затяжку, что его папироса, ярко вспыхнув, сгорает чуть ли не наполовину.

— Вот так, маленький  истребитель! — Корешков  об­нимает меня, похлопывает сильной рукой по спине.— Хо­рошие люди  собрались у вас в эскадрилье.  И летчики, и командир, и  комиссар, и парторг. Дружные, боевые. Настоящий фронтовой коллектив. Молодцы!

Он снова затягивается, медленно выпускает дым, смотрит на меня:

- А   знаешь,    тебя    еще   и   орденом   Ленина,    ка­жется...

- Да вы что, товарищ капитан! Не может быть.

- Правда,   об  этом   пока молчок,— предупреждает он.— Нужно   уточнить.  А  впрочем,   сведения   из  весьма надежных источников.

Ошеломленный таким известием, я прямо-таки теряю дар речи. Курю и не кашляю. А капитан достает еще од­ну папиросу и сует ее мне за ухо:

— Это    за    второй    орден    дымок    пустишь.    Ну, пока…