И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 24

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ПОБЕГ НА КОСТЫЛЯХ

 

Да, Корешков был прав. Вскоре я прочел в га­зете Указ Верховного Совета СССР о на­граждении отличившихся в боях летчиков, в том числе и меня, орденами, а через некоторое время получил сразу две боевые награды. Было это 26 ноября.

Вспоминая тот день, вижу себя в кабине самолета. Сижу в боевой готовности. Уже настоящая зима. Снег белеет на крышах землянок и капониров, подушечками лежит на разлапистых ветках сосен.

В кабине холодно. Я надвинул фонарь и поглядываю сквозь стекло на все вокруг. Неподалеку между деревь­ями вижу присыпанный снегом земляной холмик с дере­вянным обелиском, увенчанным красной звездочкой. Наизусть знаю слова, написанные на табличке: «Млад­ший сержант Павел Хаустов — комсорг эскадрильи. По­гиб 16 ноября 1941 года...»

Немцы в тот день налетели на наш аэродром неожи­данно. Мы только что приземлились. Самолеты были на заправке. Начальник штаба майор Куцов и я стояли возле капонира. Разговор шел о наших близких. Трофим Пет­рович радовался тому, что его семья эвакуировалась в Ташкент. И в этот момент над аэродромом появились вражеские бомбардировщики.

- Всем в крытую щель! — крикнул Куцов, ныряя под землю. Я почему-то остался наверху. «Юнкерсы» повис­ли над первой эскадрильей. Было отчетливо видно, как от них отделились бомбы. В то же самое время на нашу эскадрилью стала пикировать вторая группа бомбарди­ровщиков. Я бросился в щель, вырытую рядом с капо­ниром. В ней уже был Хаустов.

- Здорово, Паша!

- Они  прямо на нас пикируют! — закричал он, вы­скочил из щели и побежал в другую. И в этот момент бомба  с  нарастающим   свистом   упала   где-то   рядом. Взрыв потряс все вокруг.

- Паша, где ты? — позвал я.— Паша!..

Сдвинувшаяся от взрыва земля сузила щель, и мне никак не удавалось выбраться из нее. Полузасыпанный и сдавленный, я лежал на дне своего укрытия, не зноя, что с Хаустовым. А бомбы продолжали рваться одна за другой. Причем я ощущал каждый взрыв не только ба­рабанными перепонками, но и боками. Земля колеба­лась и вздрагивала.

Когда «юнкерсы» ушли, товарищи помогли мне вы­браться из щели, и я увидел Павла. Широко раскинув руки, как бы обнимая землю, он лежал лицом вниз на присыпанной снегом траве...

Вспоминаю обо всем этом, и так тяжело становит­ся на сердце. Голос Сухова выводит меня из раз­думья:

- Эй, страж воздушный! — Сергей стучит по фонарю кабины.— Пошли на построение!

- А что там? По какому случаю?

- Начальство   большое   приехало.   Наверное,   указа­ния давать будет.

- Не могу, время не вышло. Еще двадцать минут.

- Ну давай, померзни немножко...

И начальство, и все наши собираются поблизости от капонира, в котором стоит самолет Костылева. Я вижу стол, покрытый красной материей, а возле него — незна­комых мне людей. Здесь же стоят командир полка Кон­дратьев, командир нашей эскадрильи Мясников, комис­сар Исакович. Техник сообщает мне, что приехал член Военного совета КБФ контр-адмирал Н. К. Смирнов с представителями штаба ВВС. Большой группе наших летчиков и техников будут вручены боевые награды.

Из кабины истребителя я с интересом наблюдаю за торжественной церемонией вручения орденов. Один за другим подходят мои друзья к столу, на котором лежат коробочки с боевыми наградами. Я слышу взволнованно звучащие слова: «Служу Советскому Союзу!» — и вме­сте со всеми аплодирую награжденным.

Неожиданно там, возле стола, прозвучала моя фамилия. Товарищи машут мне руками: ну-ка, быст­рей!

Не снимая шлемофона, поспешно подхожу к столу. Адмирал сам расстегивает мой реглан, шилом просвер­ливает на гимнастерке дырочки и прикрепляет к ней ор­ден Ленина и орден Красного Знамени.

- Слышал,   вы  мой  земляк,   вологодский,— говорит он, пожимая мне руку.

- Так точно, товарищ адмирал.

- Много раз приходилось мне вручать награды. Но  чтобы вот так — сразу два ордена, да еще каких! — это­го не припомню.— Он  еще крепче стискивает мою руку:— Молодец, земляк!

Я отвечаю уставным «Служу Советскому Союзу!» и бегу к самолету. Но друзья окружают меня и наперебой поздравляют с наградами. Я тоже поздравляю их. И в это время к нам подходит комиссар Исакович.

— Ну-ка, покажись, орденоносец, дай-ка и я тебя по­здравлю!— говорит он, заключая меня в могучие объя­тия.   И  тут  происходит неожиданное.   Чтобы  не  упасть, мне приходится сделать шаг назад. А там ямка, занесенная снегом. Нога подвертывается. Я вскрикиваю от боли. Михаил   Захарович  отпускает  меня,   но  все  еще  трясет мою руку. А я опускаюсь на снег, тру ногу, но боль не проходит. Пытаюсь снять сапог. Но это мне не удается. Тогда Матвей  Ефимов  берет  финку  и  разрезает сапог. С удивлением обнаруживаю, что нога распухла от сто­пы до самого колена. С помощью друзей кое-как доби­раюсь до землянки.

Вечером меня отвозят в дивизионный госпиталь, а на следующий день я уже в Ленинграде, в военно-мор­ском госпитале.

Госпиталь переполнен ранеными. Врач осматривает мою ногу:

— Ну что ж, все ясно...

Помедлив, он произносит зловеще звучащее слово «блокада» и делает мне двенадцать уколов в области повреждения.

А теперь попробуйте пройтись по палате без ко­стылей.

Ступить распухшей ногой страшновато, но я пытаюсь сделать это и, к удивлению своему, особой боли не ощущаю.

— Ну    вот    и    хорошо.   Спадет   опухоль — поедете в часть,— говорит хирург...

На четвертый день я уговорил няню помочь мне по­лучить одежду и, прихватив на всякий случай костыли, тайком покинул госпиталь. Мне казалось, что все здесь должны были втайне посмеиваться надо мной. Ну как же! Человек повредил ногу в таких веселых обстоятель­ствах— принимая поздравления друзей.

Трамвайная остановка была рядом, но ждать трам­вая, который шел на Поклонную гору, пришлось минут двадцать. Наконец он появился. Подняться в вагон помо­гла мне пожилая женщина. Она же уступила мне свое место. Я уверял ее, что могу постоять, но женщина за­ставила меня сесть.

— Вы летчик? У вас ранение?

В ответ я пробормотал что-то невнятное, чувствуя, как краснею.

- Какие  отважные   вы   люди! — продолжала  она.— Я недавно наблюдала бой над городом. Впервые виде­ла,  как наши  «ястребки»  сбили  немецкий  самолет,  как он дымил и падал. Потом стал падать наш. Я закрыла ли­цо руками. Не могу этого видеть. Вы знаете, мы готовы, не уходя с завода, работать день и ночь, чтобы только поскорей разбить фашистов.

- Ничего, разобьем,— сказал стоявший рядом муж­чина.— Я этих псов-рыцарей  и  в германскую и в  граж­данскую   лупил.— Он    поднял   свои   могучие   кулаки.— А нужно будет, сынок,— опять винтовку возьму...

Неожиданно он расстегнул пуговицы своего старень­кого пальто, распахнул его:

— Вот она, старая гвардия-то!..

Все стоявшие поблизости увидели на пиджаке этого немолодого уже человека Георгиевский крест на поло­сатой поблекшей ленточке и орден «Знак Почета».

— Спасибо, отец! — Я пожал ему руку, Между тем ко мне придвинулся старичок, сидевший до этого молча.

- Скажите,      молодой      человек,— поинтересовался он, — а у вас есть награды?

- Он   же   еще   только   начал   воевать,— ответил   за меня   орденоносец.— У  него   все  впереди. Так, сынок?..

Я не знал, что сказать. Признаться, мне хотелось по­казать этим людям свои ордена. Но я опасался, не бу­дет ли это выглядеть как позерство и хвастовство.

— Нет-нет, вы не стесняйтесь,— видимо понимая, что меня удерживает, заговорил старичок.— Наградами можно только гордиться.

Я слегка отогнул борт реглана. Старичок округлил глаза:

- Орден Ленина?..  Орден  Красного  Знамени?.. Это за что же?..

- А ну?.. Покажи, покажи! — повернулся ко мне ста­рый солдат и сам распахнул мой реглан.— Вот это да! — протянул он и, окончательно повергая меня в смущение, снял шапку со своей седой уже головы.

Тут я совсем стушевался. Но, к счастью, мы уже при­ехали на Поклонную гору, и едва трамвай остановился, как я поспешил выбраться из него и, превозмогая боль в ноге, дал ходу на костылях.

«Болван, хвастунишка!» — ругал я себя.

Но где-то в душе осталось теплое чувство к моим спутникам, простым рабочим людям, принимающим так близко к сердцу успехи и неудачи нашей армии.

В штабе соединения мне сообщили, что наш полк покинул прежний аэродром и перебазировался в район Ладоги, но что мой самолет остался на старом месте. Утром я снова отправился в путь и в полдень кое-как прикостылял на аэродром. На стоянке было пусто. Сиротливо стоял в капонире мой истребитель. И вдруг:

— Кирилл, ура!.. Командир приехал!..

Из землянки выбежал Алферов, а следом за ним тех­ник Евсеев.

- Вот неожиданность!  Как ты тут оказался? — уди­вился я.

Меня инженер оставил здесь как «безлошадного», чтобы я выпустил вас,— пояснил Евсеев.

- А Грицаенко?

- Саша на новом аэродроме. Прилетите туда и сра­зу же начнете работать с вашим техником.

- Да, пожалуй, это сделано разумно. Ну что ж, при­глашайте в дом.

Мы вошли в землянку. Кирилл протянул руку к рас­каленной печурке.

— Обогреть — обогреем, а угостить нечем. Два дня сидим без еды...

Я растер озябшие руки и вытащил из кармана все, что у меня было: триста граммов хлеба, полученных в столовой на дорогу, и кусочек, оставшийся от завтрака. Кирилл и Борис подкрепились и начали расспрашивать меня о Ленинграде.

— В Ленинграде большие трудности, ребята. Хлебные пайки уменьшены.  По рабочей карточке теперь прихо­дится двести пятьдесят граммов на день. Служащие, иждивенцы и дети получают по сто двадцать пять грам­мов...

Алферов и Евсеев задумались. Особенно приуныл Борис. Еще бы! В Ленинграде живут его родители...

Всю ночь трактор укатывал снег. К утру полоса для взлета была готова. Ребята смели снег с самолета, про­грели двигатель. С большим трудом забрался я в ка­бину самолета. Костыли лежали в фюзеляже, прикрытые чехлом.

- Не знаю, как вы будете с одной ногой-то,— усом­нился Алферов.

- Ничего, как-нибудь...

Нажимать на педаль правой ногой я не мог. Обмо­танная чем-то мягким, она лежала поверх педали. Что­бы мне удобнее было действовать здоровой ногой, Ев­сеев привязал ее шпагатом к левой педали. Алферов смотрел на все эти наши ухищрения и только покачивал головой;

— Интересно, командир, что сказали бы по этому случаю медики...

В конце концов я, подняв облако снежной пыли, вырулил для взлета, помахал друзьям из кабины и дал газ.

Вот я и дома, в кабине своего устремленного вперед истребителя. Это мой укромный уголок, моя светлая не­бесная горница. Здесь тепло, уютно, удобно. К самолету я отношусь как к живому существу. Я разговариваю с ним. Мы с ним друзья. Ему тяжело — он может поло­житься на мою помощь. Мне трудно — я могу на него положиться. Почти неделю не было меня на аэродроме. Он ждал. Ждал в промороженном капонире один на всей стоянке. Зябко ему было. А стоило прийти мне, и ожил «ястребок», встрепенулся и вынес меня на своих сильных крыльях в тревожное ленинградское небо.

Но прежде чем уйти по маршруту, я разворачиваюсь, снижаюсь до бреющего и проношусь над головами ма­шущих руками Евсеева и Алферова.

До скорой встречи, друзья!

Набираю высоту. Как все знакомо вокруг! Заснежен­ный Кронштадт и едва схваченный молодым льдом Фин­ский залив. В легкой дымке просматривается зловеще притихший, занятый фашистами петергофский берег. До боли знакомые контуры блокированного врагом Ленин­града проплывают под крыльями.