И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 25

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ТРЕТЬЯ ФРОНТОВАЯ ЗЕМЛЯНКА

 

На новом аэродроме я сразу же попал в руки медиков.

— Постельный режим.   Ногу   греть,— по­следовало распоряжение.

Я достал из-за печки унты, натянул их на ноги.

Командир эскадрильи капитан Мясников объяснил мне, что наш полк прикрывает ледовую дорогу, и пока­зал ее на карте. Я узнал также, что на здешнем аэродро­ме базируется только наша эскадрилья истребителей (остальные вместе со штабом полка обосновались за Волховом). Вместе с нами здесь поселились штурмовики. Наша задача — прикрывать их в полете.

Комиссар Исакович принес мне перекусить, а коман­дир из каких-то запасов налил в кружку:

— Ну-ка, с мороза-то...

Один за другим в землянку приходят летчики. Петро Чепелкин сидит рядом со мной. Егорушка Костылев и Семен Львов лежат на нарах. Не вижу Ефимова и Сухо­ва. Намереваюсь спросить, где они, но рев снижающих­ся самолетов заглушает мой голос.

— Вот и наши пришли,— выглянув в окошко, говорит Мясников.— На дорогу ходили.

Вскоре Ефимов и Сухов появляются на пороге.

— Смотри,   Матвей,   он   действительно   дома! — кри­чит с  порога Сухов.— Здорово,   одноногий!   Как   дела? Как в Питере?..

Всех интересует Ленинград. К сожалению, ничего утешительного о положении города я сообщить не могу.

Видя хмурые лица друзей, Ефимов достает из-под стола наш новый баян в запылившемся футляре.

— Сто  дней   войны — сто   «боевых   листков»! — многозначительно говорит он. Дело в том, что в сотый день войны, 29 сентября 1941 года, бригадная газета «Победа» всю первую страницу посвятила ста номерам  «боевого листка» нашей эскадрильи. Здесь же был помещен при­каз командира бригады о награждении редактора «боевого листка» ценным подарком. Вслед за тем Герой Советского Союза полковник Иван Григорьевич Романенко, издавший этот приказ, прилетел к нам на аэродром.

— Раз уж ты гармонист,— сказал он, побеседовав со мной,— то вот тебе гроши, дуй в Ленинград и сам вы­бери себе инструмент по душе.

Крепко сжав мою руку в своей огромной ладони, он дружески тряхнул ее:

— Играй, весели эскадрилью!..

Вскоре после этого появился у нас баян, сменивший мою видавшую виды старенькую трехрядку. Постепен­но я освоил его и ко времени нашего перебазирования в район Ладоги научился довольно-таки сносно играть.

Да иначе и нельзя было. В часы досуга ребята напе­ребой требовали музыки. Вот и сейчас.

- Сыграй, сыграй,— говорит Ефимов.

- Что-нибудь наше, новгородское,— заказывает Мяс­ников.— Ну, хотя бы «Катюшу»...

С каких это пор «Катюша» стала новгородской пес­ней? Ребята смеются, Я медленно нащупываю знакомую мелодию. «Расцветали яблони и груши...» Играю, смотрю на поющих друзей и прислушиваюсь к голосам и басам баяна. Нет, хороший инструмент, что ни говори!..

На звуки песни в землянку заглядывает Сергеев.

— Вот это хорошо! — говорит он и, сняв шапку, уса­живается на полу возле стенки. Допев вместе со всеми «Катюшу»,  инженер обращается   к   Мясникову; — Това­рищ командир, все самолеты к вылету готовы, а вот погода портится.

Мясников смотрит в окно, потом звонит по телефону в штаб полка. Узнав, что вылетов в ближайшее время не будет, он поворачивается ко мне:

— Знаешь,  что?  Пока погоды  нет,  почитай-ка  нам свои  вирши...  А  начни с  этого...   Как  оно  называется?.. «Летчику-балтийцу»…

 

Если ты вышел  с фашистами  драться.

Насмерть рази их в упорном бою!

Помни, товарищ, что все ленинградцы

Смотрят с земли на работу твою.

Нам нелегко, это ясно без споров,

Но родились-то мы в русском краю.

Нам завещал полководец Суворов

Мужество, стойкость и славу свою.

В  драке  с  фашистом  отбрасывай  жалость,

Так ему двинь, чтоб задохся в дыму!

Чтобы с овчинку оно показалось

Наше балтийское небо ему!..

 

Песня, стихи, неторопливый, вдумчивый разговор, а потом опять баян на колени — и «Русскую»! Веселая му­зыка подогревает настроение ребят. Командир уже го­тов пуститься в пляс, но телефонный звонок останавли­вает его. Мясников берет трубку, слушает, произносит краткое «Есть!». Отойдя от телефона, он объясняет нам, что через десять минут, как о том сообщили из штаба, снежный заряд иссякнет. Штурмовики под прикрытием истребителей пойдут на выполнение боевого задания.

— По самолетам!

Быстро пустеет землянка (кстати, это наша третья по счету фронтовая землянка). В какой-то момент я оста­юсь в ней один. Но мне не сидится. Выхожу на берег Волхова. Он скован льдом. Ветер развеял снег. Лед от­полирован как зеркало. Глядя на реку, я думаю о Новго­роде, стоящем на ее берегах, о захваченном врагами Новгороде. Неужели он, как и Петергоф, весь в руи­нах?..

Возвращаюсь домой, обдумываю план очередного номера «боевого листка». Хочется сделать его как мож­но более ярким и интересным. Пока мне нельзя летать, времени для «боевого листка» будет у меня достаточно.

Идут день за днем, и каждый приносит с собой ка­кое-либо важное событие.

Войска Южного фронта выбили фашистов из Ростова-на-Дону. Войска Волховского фронта взяли город Тихвин. 13 декабря радио сообщает о грандиозном на­ступлении наших войск под Москвой.

Приятно видеть, как повеселел Сергей Сухов. Еще бы! 16 декабря освобожден его родной Калинин. Мат­вей Ефимов в свободное от полетов и дежурств время буквально не отходит от карты. Старательно перестав­ляет он на ней флажки, обозначая освобожденные горо­да и даже сравнительно небольшие населенные пункты, Эх, на Можайск бы ударили! — разглядывая кар­ту, мечтательно говорит Ефимов.— От него и Вязьма не­далеко.  От Вязьмы  до нашего  Ярцева рукой подать. А там и родной Бережок рядом.

- А ты, Матвей,  в  Ставку напиши,— шутя советует Сухов.— Мол, так и так, мы, смоляне, просим…

Ефимов старше Сухова на шесть лет. Он командир звена. Сергей летает в паре с Матвеем с первого дня войны. Большие друзья, они неразлучны ни на земле, ни в воздухе. Сухов умеет дорожить этой дружбой. Он высоко ценит жизненный опыт Ефимова. Известно, что Матвей был комсомольским вожаком колхоза, потом председателем сельсовета. Он прослужил два года в на­земных войсках, командовал танковым экипажем. Ко всему тому Ефимов окончил Коммунистический универ­ситет имени Свердлова в Москве.

— Тебе бы комиссаром быть, а не летчиком,— гово­рит иногда Сергей. Но он знает также об огромной люб­ви  Матвея  к  авиации.  Эта  любовь  и  привела  Ефимова после окончания университета в стены Ейского авиационного училища...

Матвей отмечает на карте маршруты побед нашей армии. И мы все следим за перемещением красных флажков на запад от столицы. Для нас это праздник. А какой подъем вызывает у авиаторов, прикрывающих Ладожскую ледовую трассу, то, что наши войска по­гнали немцев от станции Войбокало и города Волхова. По железной дороге Тихвин — Волхов снова текут грузы к ледовой трассе. Не удалось и не удастся противнику окружить вторым кольцом блокады Ленинград!

Мне уже невмоготу сидеть без дела.

— Я здоров! — говорю я доктору.

Но отек ноги еще не прошел, и приговор доктора краток: «Сидеть и не рыпаться!»

Показываю ему, что я уже не только могу ходить, но и бегать. Наконец, шумно возмущаюсь. Но не помо­гает даже эта мера. Мне напоминают, что в бою летчик вынужден иногда пользоваться парашютом. Приземляться с больной ногой не так просто: можно вызвать травму здоровой. А это в зимнее время, да еще вдале­ке от жилья, означает для человека гибель.

Последнее, что я делаю в доказательство своего выздоровления,  производит  впечатление.  Я  забираюсь  на сосну и с довольно приличной высоты сигаю вниз. Ме­дицина фиксирует этот факт и сдается.

И вот я летаю в паре с Петром Чепелкиным. Летаем над ледовой трассой. Машин на ней много. Погода стоит плохая, и фашистов в воздухе нет.

Новый год мы отмечаем скромно. 1 января — усиленная готовность с рассвета. Дежурим, сидим в  кабинах, а погоды нет и нет. Выбираемся немного размяться. Петр начинает рассказывать мне о девушке, с которой он недавно познакомился.

- Зовут Мотей. Работает медсестрой. Очень-очень хорошенькая. Как-нибудь познакомлю...

- Какой же подарок ты приготовил ей к Новому го­ду?— спрашиваю я.

Он пожимает плечами, задумывается и весь как бы светится изнутри. Хлопок сигнальной ракеты прерывает наш разговор.

— Воздух! — кричат техники.

Выруливаем, взлетаем. Идем на высоте пятидесяти метров. Кругом белым-бело. Только лес да редкий ку­старник помогают ориентироваться в пространстве. Над озером плывем как в молоке. Скорей бы выйти на трас­су. Вглядываюсь в беспросветное белое марево и нако­нец вижу машины. Дорога!

Петр идет рядом, не отстает. Молодец, дело свое знает. По радио ни слова. Раз подняли в такую погоду, значит, над дорогой где-то шныряют фашистские ис­требители. Между тем автомашины идут и идут. Хотя нет, вот одна из них стоит под углом к направлению движения. На снегу возле нее лежат люди, должно быть пострадавшие от воздушного налета.

Мы с Петром переходим на правую сторону дороги, чтобы не встретиться лоб в лоб с «мессершмиттами», если они пойдут нам навстречу. Но ледовая трасса окон­чилась. Под нами станция Ладожское Озеро, карельский берег. Разворачиваемся обратно и видим скопление ма­шин. Здесь тоже что-то случилось. Люди машут нам ру­ками в сторону озера. Значит, фашисты только что уле­тели.

Опять мы идем правее дороги, теперь уже в сторо­ну Кобоны. Забираемся под самые облака, чтобы быть менее заметными. Проходят каких-нибудь две минуты, и под нами поперек трассы курсом на север проскаки­вает пара фашистских истребителей. Пока мы развертываемся, они исчезают. Прикидываю: вражеские пи­лоты вряд ли видели нас. Они, должно быть, только что пришли сюда на смену своим предшественникам. При такой плохой видимости «мессершмитты» наверняка бу­дут разворачиваться влево. Летчик-истребитель держит ручку управления правой рукой. Наблюдать и разво­рачиваться ему всегда удобнее влево, а в сложных метеорологических условиях да еще на малой высоте — тем более. Это значит, что фашисты сейчас выйдут на дорогу около станции Ладожское Озеро, где так много машин.

Даю полный газ, Чепелкин идет рядом. Только бы не упустить их! Только бы не упустить!..

— Вот  они,   Петро! — кричу  я   по  радио   Чепелгину. Между  тем   пара   «мессершмиттов»   снижается   над   ко­лонной грузовиков. Я прицеливаюсь сначала в «мессершмитт»,   идущий   сзади.   Но   он   неожиданно   отваливает в сторону и исчезает из виду. Тогда я догоняю ведуще­го. Он уже дал очередь по одной из автомашин. Откры­ваю огонь. Окутанный черным дымом вражеский истре­битель резко отворачивает в сторону,  но тут же пере­вертывается на спину и падает на лед.

Вот так, фашист, с Новым годом!

Красное пламя и космы черного дыма на белом снегу.

Люди бегут по снежной целине озера к месту паде­ния «мессершмитта».

Но где же второй самолет? Мы не видим его. Дол­жно быть, у противника в этом районе есть где-то стан­ция подслушивания. Неспроста ведомый «мессершмитт» ушел, стоило мне только крикнуть: «Вот они, Петро!». Ведущий, видимо, надеялся ударить по автомашине и тоже ускользнуть, но ему это не удалось.

Мы трижды проходим над дорогой до Кобоны и об­ратно, но с самолетами противника больше не встреча­емся.

На стоянке ко мне подбегает сияющий Чепелкин.

- Красиво! — говорит   он,   имея    в    виду   атаку   на «мессершмитт». А немного погодя Петр по-мальчишески предлагает мне: — Чтобы весь год был победным, давай меняться регланами!

- Что ж, это дело.

Мы переодеваемся, и выходит, что мой реглан лучше сидит на Чепелкине, а его — на мне. Под одобрительные возгласы присутствовавших при обмене техников бе­жим в землянку доложить Мясникову о выполнении за­дания.

- Значит,     с    Новым    годом! — пожимает   он   нам руки.

- С  новой  победой! — обнимает  нас Михаил  Заха­рович.

— А как  нога? — интересуется   медсестра  Лиза   Боровкова.

Приняв положение «смирно», я торжественно произ­ношу заранее заготовленную стихотворную фразу:

- Милый   доктор   Айболит, Я теперь не инвалид. Вам сердечное спасибо. Нога больше не болит!

Все смеются, а Лиза целует меня в щеку и оставляет на ней красный лепесток. Такой же лепесток оставляет она и на щеке смутившегося Петра.

Весь тот день патрулировали над дорогой наши само­леты, но встреч с врагом больше не было. Вечером под­нялись в воздух Чепелкин и командир. Два ЯКа развер­нулись над аэродромом и ушли в беспросветную мглу Ладоги. И в этот-то час над ледовой трассой разгорелся бой. Фашисты атаковали командира. Но Петр вовремя подоспел на помощь ему и сбил МЕ-109. Второй враже­ский истребитель предпочел больше не ввязываться в драку.

Это уже пятая победа Чепелкина над фашистскими летчиками. Недаром на его груди сияет орден Красного Знамени. Командир благодарит Петра за выручку в бою, а тот не знает, куда глядеть от смущения. Голубые гла­за его лучатся. «Вот и сделал мой друг подарок девуш­ке»,— думаю я. А еще меня радует, что новый год наша эскадрилья так хорошо начала: как-никак два сбитых вражеских самолета!

Командующий ВВС доложил о наших победах А. А. Жданову, и уже утром 2 января командир полка получил по этому случаю приветственную телеграмму от Военного совета Ленинградского фронта. К сожалению, я не помню ее дословно, но там было упоминание о Чепелкине и обо мне.

2 января Семен Львов и Петр Чепелкин над ле­довой трассой сбили еще один истребитель МЕ-109, пытавшийся обстрелять идущие в Ленинград автома­шины.

— Да, хорошо мы ему дали,— говорил, возвратясь из полета, Чепелкин Львову.— А второй опять ушел. Что-то фашисты слишком осторожничать стали. Ты за ведущим бросился, а я отстал немного. Ведомый был на­до мной и чуть сзади. Он ведь мог меня рубануть, а вместо этого ушел в облака. Вот я и поспешил тебе на помощь.

- Видно, молодой  был,  неопытный,   этот второй,— заключил Львов.— Выдыхается фашист. Не тот стал, ка­ким был раньше. Сбили мы с него наглость и спесь.

- Да нет, еще не до конца, — возразил Чепелкин.— Вчера мы с командиром напоролись на опасных противников. Ни видимости, ни высоты, а схватились с нами — будь жив. И ведущий и ведомый, видать, стреляные волки. Носы самолетов желтым покрашены, в первый развижу желтоносых. А  гоняли  на виражах — только держись. Причем видели, что мы на ЯКах, и знали, конечно, что крен в девяносто градусов заложить мы тоже как-нибудь умеем. И все-таки дрались, пока мы не сбили ведущего. Так что мы еще у них не всех наглецов пере­колотили,

— Ладно,— Львов улыбнулся,— еще переколотим.
Вскоре  капитан Мясников  был  вызван  в  штаб  57-го штурмового полка, базировавшегося на нашем аэродро­ме. Вернувшись, он сообщил, что нам приказано время от времени сопровождать штурмовики в полете до цели и обратно. Само собой разумеется, прикрытие ледовой трассы остается для нас глазной задачей.

Командир подошел к карте и объяснил обстановку на нашем фронте. Продолжая успешно наступать, назем­ные войска вышли на железную дорогу Мга — Будогощь, обошли Кириши и, форсировав Волхов, захватили плацдарм на его западном берегу. Немецкое командование снимает часть сил с других участков фронта, чтобы оказать более упорное сопротивление нашим войскам, и они теперь особенно нуждаются в помощи авиации.

С того дня мы все чаще стали ходить со штурмовика­ми, нанося вместе с ними удары по врагу близ станций Малукса, Погостье, в районе Шапок и Посадникова ост­рова.

Имена отважных летчиков 57-го штурмового полка Карасева, Клименко, Потапова, Степаняна, Мазуренко не сходили в ту пору с газетных полос. Жили эти слав­ные ребята вместе с нами. В плохую погоду, когда не было вылетов, они вместе с нами любили спеть под баян задушевную песню.

Веселый, жизнерадостный человек, Нельсон Степанян произношением напоминал мне Гусейна Алиева. Пом­нится, как-то зашли мы с Петром Чепелкиным на стоянку штурмовиков. Оружейники в тот час подвешивали под самолет Степаняна бомбы, устанавливали на балках 132-миллиметровые снаряды РС.

- Кого вижу?  Игорь,  Петро! — с  кавказским акцен­том воскликнул Нельсон Георгиевич.

- Пришли посмотреть на твой штурмовик, — сказал я.

- Это   не  только   штурмовик,   но   и   истребитель! — стал расхваливать свою машину Степанян.

- У него же бомбы висят, Нельсон, а ты говоришь — «истребитель».

- Это смотря кто им управляет! — горделиво заме­тил Степанян и стал рассказывать нам, как еще в октябре 1941 года при штурмовке одного из аэродромов против­ника самолично  в  воздухе сбил  два  бомбардировщика Ю-88:

— Дело было так, понимаешь. Мы вышли на цель и уже заходим в атаку, а над аэродромом два «юнкерса». Ну, я ударил  по стоянке самолетов,  а потом — кинулся за Ю-88. Зашел сзади да как дам изо всех пушек сначала по одному, а  потом по  другому.  Покончил   с  ними  и продолжил штурмовку аэродрома...

- Нельсон Георгиевич, — спросил в тот раз Петро,— вот  вы  в  день  делаете  иногда  до  четырех   вылетов.   И каждый  раз  попадаете  под  ураганный  огонь  с  земли. Скажите откровенно: вам не страшно?

- Огонь? Какой огонь? Почему страшно? — удивился Степанян   и   взял   из   штабеля   огромный   РС. — Смотри, какой красавец! С таким ничего не страшно.

Он нежно погладил головку снаряда и, приложив кон­чики пальцев к губам, смачно чмокнул:

— Не снаряд—персик!.. Понимаешь?..