И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 26

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

„ПОГИБАТЬ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА”

 

Вот уже и январь на исходе. Зима выдалась снежная, морозная. А в землянке нашей теп­ло и уютно. Сегодня утром получены хоро­шие вести: войска, защищавшие Москву, продолжают наступление. Комиссар и парторг снова колдуют возле карты. Красными флажками помечены на ней Калуга, Сухиничи, Киров, Можайск, Торопец.

Горячо обсуждаем мы ход наступления наших войск под Москвой. А глаза наши невольно тянутся к карте, на которой обозначены боевые рубежи Волховского фрон­та. Рубежи эти тоже помечены флажками, но передви­гать их некуда. Надежды, что наши войска с ходу про­рвут блокаду Ленинграда, остаются пока надеждами. Фашисты яростно сопротивляются и с невиданным оже­сточением цепляются здесь за каждый клочок захвачен­ной ими земли.

Замерли на карте наши флажки на линии Грузино — Кириши — Погостье — Вороново — Липки. От Липок по берегу озера всего двенадцать километров до Шлис­сельбурга. Неужели противник так силен на Синявинских высотах, что его никак не одолеть?

— Надо  сюда  наши   штурмовики   послать, — говорит Сухов.— Они на этих двенадцати километрах все разне­сут в пух и прах. Только успевай наступать за ними!..

Но рекомендации Сухова почему-то не приняты в расчет. В район Вороново — Липки приказано послать не штурмовики, а истребители. Задача — прикрывать с воз­духа в течение часа этот участок линии фронта. Получив столь неожиданное задание, командир опускает теле­фонную трубку на рычаг и смотрит на меня:

— Давай-ка сходи туда с нашими  новичками. Вылет через десять минут.

Громодвинников, Борисов, Кочур и я одеваемся. И в этот момент командир подает мне письмо:

— Чуть не забыл. Из Вологды. Наверное, от жены.

Точно, из Вологды. Открываю конверт и прежде все­го нахожу в нем фото. Валя держит на руках дочурку. Глаза у малышки веселые. Она так бойко смотрит на меня. На обороте снимка написано: «Мой папа на фьёнте бьет фасиску гадину!» Жена в письме рассказывает, что Нинушка говорит так, когда спрашивают, где ее папа.

— Вот, товарищ командир, какая у меня дома помощница растет.  Причем  уже в  политике разбирается.

Мясников с улыбкой рассматривает фото:

— «Бьет фасиску гадину...» Молодец!.. Мой Юрка постарше. Ему уже скоро шесть. Все в войну играет с ребя­тами. Авиатором хочет стать, как папа...

Новые летчики нашей эскадрильи капитан Громодвин­ников и старший лейтенант Кочур прибыли к нам из гражданской авиации. Капитан Борисов — из пожарной (нес патрульную службу — охранял леса). В первые месяцы войны они освоили истребитель и недавно прибыли к нам.

Мы садимся в самолеты и уходим на задание. Письмо я кладу в карман, а фото укрепляю в рамке графика де­виации. Пусть Валя и Ниночка смотрят на меня в по­лете. И не беда, что карточка закрывает часть графика. Девиация — это отклонение компаса от магнитного мери­диана под влиянием находящегося вблизи железа. Но мы не заблудимся — район хорошо изучен.

На протяжении пятидесяти минут прикрываем мы участок линии фронта. Признаться, мне больше по душе ходить вот так, над передним краем, чем сопровождать штурмовики. Здесь мы сами себе хозяева. Здесь, что называется, инициатива в наших руках.

Почти под нами темнеют захваченные врагом стан­ция Мга и Шлиссельбург. Мы видим Колпино и дымящий трубами возле самой линии фронта героический Ижорский завод. Скованная льдом Нева теряется в белесой дымке, нависшей над Ленинградом. Хорошо просмат­ривается ледовая трасса с черными точками бегущих по ней машин.

Но противника в воздухе нет как нет. Мы идем на высоте трех тысяч метров чуть ниже облаков. Я погля­дываю на часы и слышу по радио:

— Пушка-46, вам трава!

— Вас понял, выполняю, — отзываюсь я и не без до­сады веду группу на посадку. Целый час пустого полета! Но коль приказано домой, значит, домой. Под крылом станция Назия. И вот тут-то курсом строго на нас из облаков вываливаются два МЕ-109. Увидя перед собой четверку советских истребителей, ведущий дает очередь. Он стреляет, должно быть, не целясь и делает «горку». Оба вражеских истребителя уходят. Мы бросаемся за ними. Но они исчезают в серой массе облаков.

Снова подаю команду следовать домой. Сам иду по­зади группы. В какой-то момент мотор моего самолета вдруг почему-то «обрезает». Потом он начинает работать и снова дает перебои. Из-под капота выбивается пар. Температура воды — больше ста градусов. Я уменьшаю обороты, чтобы охладить двигатель, но стрелка термо­метра воды стоит на максимуме. Температура масла тоже на пределе, а давление его, наоборот, упало. Не остановился бы мотор! Как бы в ответ на эту мысль в моторе раздается резкий стук. Трехлопастный винт беспомощно остано­вился.

- Что такое? Неужели шальная пуля? Вот тебе и непри­цельная очередь.

Хочу сообщить о случившемся товарищам, но радио тоже не работает. Вижу впереди станцию Войбокало, а за ней — деревню. Узкой лентой ведет через лес дорога на Ладогу. Должно быть, здесь, на открытом ме­сте близ деревни, придется мне приземляться. Как-никак это все же не ржаное поле среди валунов, на кото­ром посадил я свой самолет в Большой Вруде. Без шас­си на снег — ничего страшного. Истребитель проползет, как на лыжах, метров пятьдесят, и будет полный порядок...

Пока я раздумываю об этом, машина снижается. Вы­сота уже двести метров. Вот и деревня. Справа лес. На­деюсь сесть между лесом и деревней. Слежу за скоро­стью. И вдруг (сколько же этих «вдруг» в нашей работе!) все скрывается из глаз. На высоте ста метров от земли самолет погружается в белый как снег туман. Какие-то мгновения — и кисея тумана прорвана. Подо мной ще­тинится островерхими елями густой лес. Разворачиваю машину влево, к краю леса. Но высоты не хватает. Кры­лья уже рубят макушки деревьев. Летят сучья. Я ничего не вижу перед собой, но ощущаю неожиданный рывок. Такое впечатление, будто кто-то схватил машину за хвост. Она на миг останавливается в воздухе, а затем резко опускает нос и срывается вниз. Успеваю выбросить руки вперед, чтобы не удариться головой. Но следует мягкий толчок, и я, полувыброшенный из самолета (удержали привязные ремни), повисаю на козырьке кабины. Оседа­ет облако снежной пыли. Становится тихо. Ощупываю себя. Кажется, цел. Отстегиваю ремни, осматриваю каби­ну, снимаю с приборной доски фотокарточку. Жена и дочурка глядят на меня добрыми глазами. Не волнуйтесь, родные, беду пронесло. Как видите, я жив и разгова­риваю с вами. Правда, самолет мой не в лучшем виде. Но на войне, к сожалению, бывает и так.

Выбравшись из кабины, я увязаю в глубоком снегу. Пытаюсь выбраться, но меня ставит в тупик строгий окрик:

— Стой! Руки вверх!

Надо мной на берегу оврага, раздвинув ветки кустар­ника, стоит боец. Его автомат нацелен на меня. Решительный вид бойца не сулит мне ничего доброго. Сделай я хоть одно неосторожное движение...

- Ты фашист? — кричит он. — Оружие!

- Я свой. Я русский, советский. А оружие подать не могу. Руки подняты.

— Все вы  свои,  мать  вашу...  Бросай  сюда оружие!..
Я расстегиваю ремень и бросаю пистолет и все мое снаряжение к ногам бойца.

- А ну,  выходи! — воинственно  кричит он. — Сейчас разберемся, кто ты такой.

- Потише, товарищ боец. Вы же видите,— показываю я на уголок красной  звезды,  оставшийся  на уцелевшей
части фюзеляжа. — Это советский, а не фашистский само­лет. К тому же я капитан. Прошу вести себя вежливее.

- Знаем мы вас, — не сдается он. — На днях тут тоже схватили одного. И тоже говорил по-русски. Мол, на Яке летел, немцы сбили. И в реглане таком же. А морда бан­дитская, и парашют где-то в кустах спрятал...

Я вспомнил о своем парашюте и, забравшись на цен­троплан, вытащил его из кабины:

— Мой здесь, его прятать не надо.

Только сейчас я по-настоящему разглядел, что у са­молета нет ни крыльев, ни хвоста. Мотор с центропланом зарылся в снег, попав в какой-то карьер. Кабина и часть фюзеляжа снаружи. Вторая половина фюзеляжа с хво­стовым оперением раскачивается на высоковольтных проводах. Ее удерживает на них стойка костыльного колеса.

— Линия   не действует, — говорю   я   бойцу. — Иначе убило бы током... Не действует... Значит,  голодный Ленинград остался еще и без электричества...

Солдат смотрит на линию электропередачи, на раска­чивающийся вверху хвост моего самолета и уже несколь­ко мягче велит мне выбираться из оврага. Больше того, он бросает мне свои лыжи. Выйдя на тропу, я возвращаю их своему конвоиру. Через некоторое время он при­водит меня в деревню, к дому, возле которого стоит часовой.

В доме нам навстречу поднимается из-за стола майор в общевойсковой форме.

— Поймал   немецкого   летчика,    товарищ   майор! — бойко докладывает ему боец. Они оба глядят на меня.
И тут я обнаруживаю, что на реглане, который достался
мне от Чепелкина, нет голубых петлиц. Воротник моей гимнастерки  не  виден   из-под  шерстяного  свитера. Вот почему я и кажусь бойцу подозрительным.

Впрочем, майор сразу уясняет, что к чему. Он коман­дует пехотным батальоном, отведенным после тяжелых наступательных боев в район станции Войбокало на от­дых. Отпустив бойца, командир просит меня подробно рассказать обо всем случившемся.

— Да, вам очень повезло, — говорит он, внимательно выслушав меня. — Можете быть уверены, мы ничего не тронем на машине. Я прикажу выставить  возле нее ка­раул до приезда ваших товарищей.

Комбат отдает распоряжение накормить меня и сожа­леет, что не имеет возможности доставить на аэродром. Однако он дает мне провожатого, знающего, как выйти на дорогу.

— Будьте  осторожны, — советует  на  прощание  май­ор.— В  лесу  иногда  шныряет  разведка  противника.  Не напоритесь. А боец, доставивший вас... — Мой собеседник улыбается. — За  бдительность  мы объявим  ему  благодарность.

Сначала с провожатым, а потом один иду я с пара­шютом на плечах по лесной дороге. На всякий случай держу наготове пистолет. Снег морозно хрустит в тиши­не, и кажется, что хруст этот слышен во всех уголках глухого леса.

К нашему дому подхожу только в восемь чесов ве­чера. Меня встречает новенький, еще незнакомый мне матрос-дневальный.

- А где все остальные?

- Ужинают.

На столе лежит небольшая записка. Глаз невольно улавливает на бумаге мою фамилию. В чем дело? Читаю: «Тов. Исакович! Бери нашу машину, поговори с Мясниковым, где искать Каберова. Заедешь в Шум, по­говори с Львовым. Может, он знает что-нибудь об Игоре. Возьми карту и фонарик. Поговори с населением. Прими все меры, чтобы Игоря найти. Лукьянов».

Все ясно. Иду в столовую. В ней как-то чересчур уж тихо. Все говорят вполголоса. Вот так же разговаривали неделю назад, когда в воздушном бою был поврежден самолет Сергея Сухова. С каким волнением ждали мы его возвращения! И он действительно возвратился. Воз­вратился во втором часу ночи... Сейчас здесь ждут меня.

— Понимаешь, ведь шли-то мы домой, к Войбокало подходили,— слышу   я,  отворяя   дверь   столовой,   голос капитана Громодвинникова.— Ты помнишь, как он подал команду собираться в группу? Подал команду, а о себе сказал, что идет сзади, догоняет. Потом он не ответил на мой запрос. Пропал куда-то...

Я потихоньку закрываю за собой дверь.

— Может быть, все же эти два «мессершмитта»?..— говорит Ефимов.

— Нет! —   возражает Сухов. — скорее всего, просто сел где-то на вынужденную. Придет, вот увидите, придет.

Тут уж я не выдерживаю:

— Правильно, Сергей! Вот я и пришел...

Что было дальше, описывать не берусь, все равно не получится. Скажу только, что это было опаснее, чем при­земление на краю леса. Как Сергея неделю назад, друзья чуть не задушили меня от радости. Закончилось тем, что мне налили в кружку сто граммов, дали поесть. А по­том, выспросив все о моих похождениях, принесли баян и потребовали.сыграть плясовую.

И уж конечно, первым вышел в круг Сережка. Нача­лась отчаянная пляска, посыпались озорные частушки.

— Играй, играй, Игорек!.. Погибать не имеешь права... Потому баянист единственный в эскадрилье...

На следующий день техники побывали на месте паде­ния моего самолета и привезли на аэродром пробитый пулей водяной радиатор.

— Смотрите,  товарищ  командир. — Сергеев  демон­стрирует Мясникову пробоину. — Всего одна пуля, а что
наделала!

Мясников внимательно рассматривает развороченные соты:

- Ничего не поделаешь. Водяное охлаждение. В этом главный недостаток нашего самолета.

- А  командир батальона   действительно   душевный человек,— рассказывает    Сергеев.— Все     нам     расска­зал, дал людей в помощь. Извинился, что Каберова под конвоем вели. Служба, говорит. Ну, а с самолетом ни­чего уже не сделаешь. Хвостовую часть с проводов мы, конечно, сняли. Жалею, что не было фотоаппарата. По­лучились бы  редкие снимки. Видел  я аварии, но чтобы так разнести   машину   и   не   получить   ни   одной   цара­пины...— Инженер   покачивает  головой.— Нет,   Каберов, ты наверняка в рубашке родился!..