И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 28

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ПРИЗЕМЛЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО

 

5 февраля 1942 года. Ясный, холодный день. С Ладоги дует сильный ветер. Он гонит по­земку и тоскливо воет в макушках сосен, словно жалуется на что-то.

Мои друзья ушли в полет. Их машины, приняв бое­вой порядок, стремительно отдаляются от аэродрома по направлению к ледовой трассе. А я остаюсь на земле. У меня нет крыльев. Мой старый самолет в ремонте, а новый остался в лесу около Войбокала.

Что делать! Направляюсь в землянку. Тяжело пилоту без самолета. Сейчас в Ленинграде ремонтируются два наших истребителя; «тридцать пятый» и мой «восемь­десят восьмой». Хорошо, если я получу свою машину хотя бы к апрелю. И дернуло же меня дать ее на один полет нашему новому летчику Борисову! Отличная ма­шина повреждена в момент посадки. Зла у меня не хва­тает на этого человека.

В землянке за столом сидит Женя Дук. Он оформ­ляет штабные документы. На нарах лежит Борисов. Ле­жит, курит, рассказывает Жене какую-то забавную исто­рию. Дыму в землянке — не продохнуть, словно в бане, истопленной по-черному. Я не выдерживаю:

- Почему курите в землянке, товарищ Борисов? Вы же знаете, что командир запретил это.

- Виноват,   сейчас   проветрим.— Борисов   гасит   цигарку и открывает форточку...

Иду на стоянку. На ней ни самолетов, ни техников. Пронизывающий ветер да белая поземка. Состояние по­давленное. «Вот так же чувствовал себя и Володя Широбоков,— вспоминаю я о погибшем товарище.— Но его машина была на месте, техники ремонтировали ее всего несколько дней. А моя...» Нет сил бесцельно слоняться вокруг землянки. Ребята дерутся, а я бездельничаю. На днях Львов и Костылев сбили в районе Лидова МЕ-109. Львов и Ефимов, прикрывая линию фронта в районе Вороново — Липки, тоже уничтожили вражеский самолет. Мясников и Чепелкин сегодня сбили «мессершмитт» над ледовой трассой, в районе Выстава, а Ефимов и Су­хов— над Кобоной.

— Нельзя,   господин   «мессершмитт»,   трогать   наши машины! — крикнул    по    радио    Сергей    Сухов,    когда МЕ-109 вспыхнул от меткой пулеметной очереди.— Они хлебушко везут в Ленинград, а ты их...

Ефимов так увлекательно рассказывал в землянке про этот бой, что я еще острее почувствовал невыносимость своего положения.

Гул моторов отвлекает меня от невеселых мыслей: возвращаются наши. Задрав голову, смотрю на проносящиеся над стоянкой самолеты. Один за другим они быстро приземляются, заруливают. Командир собирает летчиков в землянке, делает разбор полета и дает ука­зание быстрее подготовить машины к предстоящему вылету со штурмовиками. Я подхожу к Мясникову:

- Разрешите обратиться, товарищ командир?

- Знаю, знаю, о чем будешь вести речь. Но что я могу придумать?

- Есть предложение,— говорю я.— Раз самолетов не хватает, давайте летать по очереди.

Командир задумывается:

- Все это не так просто. Но пока суть да дело, не мешало бы тебе изучить ЯК. Кстати, я тебе обещал как-то...

- На какой самолет  прикажете,  товарищ  капитан?

- Иди на мой, к Макарову. Пусть он тебе покажет кабину. Слетаешь по кружочку, а вечером, когда будет спокойнее, сходишь в зону, попилотируешь.

— Eсть!

Я немедленно бегу к Макарову:

— Ну, Сергей Сергеевич, показывай аппарат. ЯК ос­ваивать будем. Командир послал.

Макаров — опытный техник. Он обслуживал самолет майора Ивана Романовича Новикова, когда тот сражался с японскими самураями на Халхин-Голе. Участвовал Сер­гей Сергеевич и в боях на Карельском перешейке во время советско-финляндского конфликта перед Великой Отечественной войной.

Когда же разразилась эта большая война, он был назначен техником на самолет Багрянцева. И еще одна важная подробность из фронтового послужного списка техника Макарова. Когда противник прорвал нашу обо­рону севернее Ленинграда, Сергей Сергеевич достал из чемодана старую бескозырку, расправил ленты, на­дел ее, взял автомат и вместе с некоторыми другими своими товарищами в составе батальона морской пе­хоты отправился на Карельский участок фронта. Враги надолго запомнятся атаки советских моряков, в рядах которых сражался Макаров. Потом он был тяжело ра­нен, лежал в госпитале, а когда выздоровел, вновь воз­вратился в родной полк.

Сидя в кабине, я невольно обращаю внимание на сильные руки Сергея и представляю себе, как этот здо­ровенный, косая сажень в плечах, парень дрался в ру­копашной, как строчил из автомата, как резал проволоч­ное заграждение, идя в ночную разведку.

— Что ж, начнем слева по порядку,— встав на левую плоскость, говорит Макаров.— Здесь стоит мотор М-105, тот же, что и на Лаге. Приборы точно такие же, А вот система уборки и выпуска шасси из щитков иная — воз­душная.  Вот  это   кран   воздушной   сети.  Это  кран   шас­си.— Он   указывает  на   большой    рычаг.— Этой    ручкой вы   будете  пользоваться,   когда   потребуется    выпустить посадочные щитки. С помощью этого барашка изменя­ется   шаг  винта.  Тут  все  просто,— улыбается   Сергей,— запускайте мотор и летите. Правда, есть маленькая хит­рость, но мы сейчас все по порядку...

Хлопок ракеты прерывает его объяснения.

— Вылет! — кричат   техники   и   срывают   с   моторов теплые чехлы.

Капитан Мясников подбегает к самолету. Высвобож­дая ему место, я покидаю кабину.

- Ну как, ознакомился с машиной? — спрашивает он.

- Да ознакомился! Разница тут небольшая.

- Это верно.  Все очень просто.  А  на посадке пря­мо-таки чудо — сама приземляется! — шутит Мясников и уже  серьезно   продолжает: — Группу  в   район   Малуксы ведет Ефимов. Меня  срочно  вызывают   в   штаб   полка. Больше лететь некому. Может, пойдешь в паре с капи­таном   Львовым?   Заодно  и  к машине   присмотришься.

- Понял, товарищ капитан!

Я обрадованно возвращаюсь в кабину. Взлетают штурмовики, за   ними   выруливают   истре­бители.

— Давай,  Сергей,  показывай,   как   запускается   мо­тор,— тороплю я Макарова.

Он нервничает, лезет с головой в кабину:

— Шприцуйте,   шприцуйте!..   Отвертывайте   кран   запуска!.. Да не этот, а вон тот...

Наконец мотор подает голос, и я прямо со стоянки, чуть довернув, мчусь по аэродрому. Машина мягко бе­жит по укатанному снегу и, оторвавшись от него, уст­ремляется в высоту. «Ух ты какая легкая!» Я убираю шасси, устанавливаю обороты и, догнав группу, пристраиваюсь к Львову.

Далеко внизу перед нами идет восьмерка штурмови­ков. За ними по сторонам следуют четыре истребителя ЛАГГ-3 — группа непосредственного прикрытия, возглав­ляемая Ефимовым. Пройдя западнее Волховстроя, Се­мен Львов по радио предлагает мне подняться выше и осмотреть «просторы Ладоги», И вот мы уже на вы­соте трех тысяч метров. Ярко светит солнце. Осматрива­емся, Нигде никого. Я включаю оружие и, слегка отвер­нув самолет в сторону от Львова, даю короткую оче­редь. Все в порядке.

— Пошли вниз,— говорит Львов и делает переворот. Я   намереваюсь  последовать   за  ним,  но,  оглянувшись, замечаю в слепящих лучах солнца какие-то тени. Резко разворачиваюсь  в  их  сторону  и  теперь  уже  несколько яснее вижу пикирующую на меня четверку МЕ-109.

Львов ушел. Он уже где-то возле группы. Позвать его на помощь я не могу. Вражеские летчики тотчас обнаружат штурмовики и уж, конечно, погонятся за ними. Нет, я должен задержать эту группу «мессершмиттов», а тем временем наши самолеты выполнят поставленную перед ними задачу. Солнце мешает мне наблюдать и целиться, а истре­бители противника идут на меня. Можно не сомневаться, что они вот-вот откроют огонь. Уйти невозможно,— от четверых не увернешься. Не раздумывая (где уж тут раздумывать!), я делаю «бочку». ЯК легко переверты­вается через крыло. Отпрянувшие от неожиданности фашисты проносятся надо мной.

Вот это мне и надо было. Теперь я занимаю выгодное для меня положение со стороны солнца и все хорошо вижу. Вражеские истребители делятся на две группы. Одна пара идет на меня в лоб, другая обходит стороной, чтобы напасть сзади. Зная, что наша группа, нанеся удар по цели, будет возвращаться этим же путем, я стараюсь оттянуть фашистов в сторону. Двадцать минут длится этот неравный бой. Мы уже над станцией Войбокало. В удобный момент наношу удар. Один «мессершмитт» дымит и уходит куда-то в сторону. Трое оставшихся буквально сатанеют от неудачи. Я немало наслышан о маневренных качествах ЯКа и стараюсь вести бой на вертикалях, как это делают обычно мои друзья. Какая легкая машина, этот ЯК! Прав командир: не самолет — мечта!

Но мне уже тяжеловато. Да и немцы, чувствуется, умотались. До сих пор я благополучно выскальзывал из их цепких лап. Каких только фигур не выполнял при этом! Но вражеские истребители все плотнее сжимают меня со всех сторон. Атака следует за атакой. С вертикали, на которой ЯК — непобедимая машина, «мессершмитты» загнали меня в вираж. Тяну ручку на себя, а самолет дрожит, трясется весь, будто в смертельном испуге, того и гляди сорвется в штопор. Не бойся, дру­жок. Если что — помирать вместе будем! А фашист уже сзади. Он все ближе, ближе. Удар! Такое впечатление, будто молот обрушился на рули.

Ручка управления вырывается у меня из рук. Машина перевертывается и переходит в штопор. С высоты трех тысяч метров она несется к земле и вращается с такой скоростью, что кажется, голова моя вот-вот сорвется с плеч.

Попытка вывести самолет из штопора не приносит успеха. Я отстегиваю ремни и пытаюсь выброситься из кабины. Но какая-то дьявольская сила прижимает меня к бронеспинке. Наполовину свешиваюсь за борт кабины, но оторваться от нее у меня не хватает сил. Кажется, все, конец. Но тут совершенно неожиданно самолет перестает вращаться.

Плюхнувшись на сиденье, резко тяну ручку управле­ния на себя. Машина неохотно поднимает нос и метрах в трехстах от земли проносится над лесом. С трудом удерживаю нервную дрожь. Осматриваюсь. «Мессершмиттов» нет. Видимо, решив, что я сбит, фашисты ушли. Пытаюсь перевести самолет в горизонтальный полет, но он не подчиняется мне и продолжает набирать высоту. Неужели отказали рули? Тогда остается надежда только на парашют. Но разве можно бросить такую машину, да еще командирскую? Нет, надо попробовать спасти ее. Я резко до отказа отдаю ручку вперед и жду. Медлен­но, нехотя истребитель опускает нос. Значит, руль высо­ты еще действует, но эффективность его так мала, что машина подчиняется только при условии резкого и пол­ного отклонения ручки. И я отклоняю ее, как только нос самолета начинает подниматься выше горизонта. Но стоит ему опуститься — и я снова беру ручку рывком на себя. Лечу, ныряя то вверх, то вниз. Высота — тысяча двести метров. Оба крыла продырявлены осколками снаряда. Руль поворота не реагирует на отклонение пе­далей, а сами педали не возвращаются в нейтральное положение.

Хочется посмотреть, что случилось с рулями. Но вы­сокий гаргрот (закабинная часть фюзеляжа) загоражи­вает от меня хвостовое оперение. Мотор работает хоро­шо. Радио молчит. Тихонько накреняю самолет вправо, и машина за счет элеронов медленно разворачивается. Пять минут лечу вдоль железной дороги. Вот уже ви­ден Волховстрой. А тут и наши на подходе. Развора­чиваюсь с таким расчетом, чтобы с ходу пристроиться к группе. Все машины в ней на своих местах. Целы и штурмовики, и истребители. Сразу становится легче из душе. Хорошо, что мне удалось задержать враже­ские истребители и увести их е район Войбокала. Ма­шину жаль, конечно, но зато друзья спокойно выпол­нили свою задачу.

Подхожу к ним сбоку. Усиленно работаю ручкой уп­равления. Самолет мой оказывается то ниже, то выше группы. Львов приближается ко мне, знаками спрашивает, вижу ли я, что случилось с моей машиной. Похлопывает ладонью по наушнику своего шлемофона: дескать, слышишь ли? Получив отрицательный ответ на тот и другой вопрос, он вытягивает губы, будто произносит букву «у», и, покачав головой, отходит в сторону.

Но вот штурмовики и истребители приземляются на аэродроме. Я с помощью элеронов с трудом делаю большой круг, на высоте тысячи метров выпускаю шасси, чтобы проверить, как будет вести себя самолет. Прибав­ляю обороты — ничего, машина держится, лететь можно. Выпускаю посадочные щитки. Скорость сразу уменьшает­ся, и истребитель перестает подчиняться рулю высоты. Убираю щитки и даю полный газ. С трудом удерживаю самолет в воздухе. Неужели придется все-таки прыгать? Нет, надо попытаться посадить машину. Надо зайти по­дальше и на пологом снижении без щитков выдержать прямую на посадочном курсе.

А на аэродроме уже чернеет крест из двух полотнищ. Мне запрещено приземление. Возле полотнищ толпятся люди. Мчится какая-то машина. Я все это хорошо вижу. Но решение принято. Снижаюсь, иду на посадку. Шасси выпущено, посадочные щитки убраны. Скорость большая, но что делать! Весь в поту, орудую ручкой управления, точно насосом,

Со старта летят три красные ракеты, запрещающие посадку. Тем не менее я снижаюсь. Самолет по-преж­нему качается как на волнах. Мотор то надрывно ревет на полных оборотах, то резко затихает. Наконец, машина, ударившись колесами о снег, подскакивает и как бы за­висает в воздухе. В следующий момент она вновь падает на колеса. Подскочив еще раз, самолет беззвучно мчится по аэродрому и в самом конце его останавлива­ется.

Подрулив к стоянке и выключив мотор, я выскакиваю из кабины, снимаю шлем, вытираю вспотевший лоб. Намереваюсь доложить командиру обо всем случив­шемся, но Мясников машет рукой, обнимает меня, похло­пывает ладонями по спине:

— Спасибо тебе, спасибо-
Потом он удивленно ходит вокруг да около машины, покачивая головой, разглядывает разбитое хвостовое оперение.

— Не понимаю, как она держалась в воздухе, Тут и лететь  не  на чем. Руль поворота начисто отбит.   Нет левой половины руля высоты. Правая процентов на два­дцать повреждена... Долететь на такой машине до аэро­дрома и сесть...

Мясников    пересчитывает   пробоины    на   крыльях и фюзеляже,  на   сохранившейся   половине   руля   высоты.

- Нет, это не зениткой. Тут был бой, и, судя по все­му, тяжелый.

- Так    точно,    товарищ    командир,— подтверждаю я и докладываю, как все было.

- Теперь тебе ясно, Матвей Андреевич, — обраща­ется Мясников к Ефимову, — почему у вас не состоялась встреча   с   противником?.. — Глянув   на   меня,   он   тепло улыбается: — А как в бою  мой  самолет?   Как вел   себя «якушка»?

- Добрая машина, товарищ командир,

В голосе Мясникова звучит лукавая нотка:

- Ну, а как на посадке?

- А на посадке как — видели. Сама садится...

Все весело смеются. Все довольны, что беда прошла стороной.