И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 31

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

„ВОТ НА ПУТИ СЕЛО РОДНОЕ"

 

Все, отвоевалась наша маленькая группа на сво­их видавших виды, потрепанных и залатанных истребителях. Пришел срок получать новые самолеты. Подняв в воздух три последние исправные машины, Ефимов, Львов и я сделали круг над аэродро­мом и взяли курс на восток. Остальные наши товарищи должны были вылететь на другой день транспортным самолетом.

Завершив свой последний совместный полет, мы при­землились на аэродроме нашей тыловой базы. Бывшее ржаное колхозное поле, приспособленное под аэро­дром, примыкало к большому сосновому бору. Шел первый день лета. Было тихо и солнечно. Неподалеку от аэродрома катила свои воды извилистая живописная речка. Выскочив из кабин, мы сняли шлемофоны и сразу же направились к реке. На бережке разде­лись и немедля кинулись в воду. Разыгрались, расшу­мелись, как дети. Не заметили, что недалеко от нас си­дит рыбак.

— Тихо, братцы!.. Не помешать бы...

Матвей и Семен поплыли к другому берегу, а я побежал  к рыбаку. Извинился  за  шум,  попросил удочку, поймал одного за другим трех серебристых голавликов и побежал к друзьям показать улов...

Так началась новая пора в нашей жизни.

Штаб эскадрильи разместился в небольшом деревен­ском доме. К нам прибыл новый адъютант капитан Н. В. Дармограй. Мы знаем о нем, что он участвовал в боях за столицу Эстонии, в историческом переходе кораблей Балтийского флота из Таллина в Кронштадт. Вместо уехавшего на учебу Исаковича комиссаром эскадрильи назначен капитан Ефимов. Парторгом ком­мунисты единодушно избрали отличного техника звена Снигирева. Майор Никитин стал командиром полка, а подполковник Кондратьев — командиром бригады.

Вечером было объявлено, что мы скоро поедем изу­чать новые самолеты. Мне же командир полка неожи­данно предложил навестить родных (до Вологды от нашей базы несколько часов полета). Я должен был лететь на У-2, но он оказался неисправным. Ничего! Окрыленный радостью, я отправился в далекий путь на попутном транспорте (до Череповца — машина, а дальше — поезд) и на следующий день рано утром был уже у порога род­ного дома.

Никогда не забуду тех минут. Ах, какой начался в доме переполох! Ну еще бы — не ждали! Мать залилась слезами («Живой, здоровый... Сынок ты мой!..»). Отец засуетился, разбудил Валю, Нинушку.

— Вставайте, глядите-ко, кто приехал-то! — Он торо­пливо протер очки, начал разглядывать мои петлицы.— Стало быть, капитан уже?— Он важно качал головой.— Слышь, мать, капитан  Игорь-то!

Мать захлопотала у стола, а я вошел в спальню:

— Валюша, Ниночка, родные вы мои!..

Нет,  не передать словами, какая это была радость.

- Ну-ка, покажись, покажись папе! — Я взял на руки дочку.

Третий годик уже пошел, — немножко растерянно говорила жена,  поправляя  волосы дочери,  упавшие  на глаза.— Вот, Ниночка, это и есть твой папа...

Нинушка посмотрела на меня внимательно, сосколь­знула с моих рук на пол и, не спуская с меня глаз, ухва­тилась за мамину юбку.

А в соседней комнате уже накрыт стол. Проснулась сестренка Надя, пришла тетя Лиза, наша соседка по квартире. Для начала, как водится, выпили по рюмочке за встречу, и пошли, пошли разговоры. Закипел самовар. Отец принес его из кухни, поставил на стол. Мать, как она всегда это делала, бросила в трубу самовара кусо­чек сахару. Характерный, знакомый с детства запах чае­пития наполнил квартиру. А мама все хлопотала и хло­потала у стола. Она нарезала ломтиками сушеную соле­ную треску и залила ее в блюдце крутым кипятком. Че­шуйки стали дыбом, ломтики изогнулись, размякли — моя любимая еда. Эх, если бы еще рассыпчатой, или, как у нас говорят, «хохочущей», картошки! Но и картош­ка уже появилась на столе. Между тем отец налил по второй. Он сидел напротив меня и пристально глядел на мои ордена:

    — Вот это, слева, орден Ленина. А рядом?

    — А рядом орден Красного Знамени...

Глядя на отца, на мать, на Валю с Нинушкой — на всех сидевших за столом, я все еще не мог поверить, что я дома. И одна мысль билась в моем мозгу: «Как все-таки это здорово, когда у человека есть свой дом, свой родной уголок, есть дорогие сердцу люди!..»

Между тем отец принес из спальни мою старенькую двухрядку, смахнул с нее рукавом пыль: — Ну-ка, сыграй, не забыл, наверно... И я еще не успел заиграть, как он запел:

...Вот на пути село родное, В него ямщик приворотил...

У нашего нового адъютанта капитана Дармограя же­на с малышом тоже эвакуировалась в Вологду. Он от­правился к семье следом за мной. Мы познакомились в родных местах и замечательно провели отпуск. Но чем счастливее дни, тем они короче. Вскоре за нами приле­тел санитарный У-2. Мы распрощались с близкими, а че­рез некоторое время были уже в своем полку.

Здесь нас ждали новенькие английские истребители «Хаукер харрикейн».

Прежде всего бросились в глаза размеры машины. «Харрикейн» и по длине и по размаху крыльев был поч­ти в полтора раза больше нашего ЯКа. Горбатый, на вы­соких «ногах», он показался нам довольно странным. Все таблички в кабине, различные другие надписи были сделаны на английском языке. Впрочем, это не поме­шало нам быстро изучить новый самолет. Мы начали летать на кем и вскоре закончили программу переучи­вания.

Высота в футах, скорость в милях, бензин не в лит­рах, а в галлонах — ко всему этому надо было, конеч­но, привыкнуть, и мы привыкли. Однако никак не могли мы смириться с вооружением «харрикейна». На нем бы­ло двенадцать пулеметов винтовочного калибра (крыльевые установки — по шесть пулеметов в каждой плоско­сти). После наших советских пушек и крупнокалиберных пулеметов мы сочли это недостаточным. Не понравилась нам и бронеспинка. Она представляла собой две распо­ложенные вертикально одна над другой четырехмилли­метровые пластины. И это во времена скоростных пу­шек и бронебойных снарядов!

— Да  ее  палкой  пробить  можно,—сказал  Сухов,  и все мы с ним согласились.

О нашем недовольстве узнало командование. Чтобы заменить бронеспинки и оружие на «харрикейнах», нем было приказано срочно перелететь в Москву,

И вот она, наша белокаменная столица. Мы призем­лились на бетонной дорожке аэродрома. Без промедле­ния сдаем машины на завод.

— Через десять дней,— говорит представитель завода,— ваш   заказ   будет   выполнен.   А   сейчас   отдыхайте, знакомьтесь с Москвой.

Получив место в гостинице, я обращаюсь к Мясникову за разрешением навестить брата. Он учится под Москвой в школе лейтенантов. Само собой разумеется, разрешение получено. Скорее на Рязанский вокзал! Сорок минут езды на электричке, и я вижу большие деревянные казармы, живописный, весь в зелени, воен­ный городок. Спрашиваю, не здесь ли размещается пу­леметная школа лейтенантов. Да, она размещается здесь.

Начальник школы, высокий, общительный человек, приветливо встречает меня, расспрашивает, кто я и с ка­кою целью прибыл, хорошо отзывается о моем брате.

- Он, кажется, старше вас?

- Да, на восемь лет...

- Это один   из  самых   скромных   и   образованных курсантов,— говорит   капитан.— Впрочем,   он   не   только курсант. Александр Каберов ведет в школе военную топографию  и  пулеметное  дело. Скажу  по  секрету:   при выпуске он получит звание старшего лейтенанта и будет оставлен у нас. Нам нужны хорошие преподаватели.

Я благодарю капитана за добрые слова и выхожу на улицу. В ожидании брата (его уже вызвали ко мне) бро­жу по шлаковой дорожке. И вот смотрю — бежит он. В гимнастерке необычного, свинцового, цвета, в брид­жах, ботинках с обмотками, с винтовкой и скаткой на плечах, бежит Шура к зданию штаба. Мимо меня про­ходит строевым шагом, по всем правилам отдает честь и снова бежит. Не узнал. Да и не мудрено, в последний раз мы виделись в 1934 году. Я тогда учился в школе ФЗУ, а он на физико-математическом факультете педа­гогического института в Вологде. Окончив институт, брат уехал работать в одну из районных школ. Сначала он преподавал, потом директорствовал. Перед самой вой­ной возвратился в Вологду и некоторое время тоже был директором средней школы-десятилетки. Но меня в ту пору уже не было дома.

— Шурка!

Он замирает на месте, потом поправляет пилотку и поворачивается ко мне. Поворачивается и стоит, будто на посту.

— Шурка, это же я, Игорь!
Мы бросаемся друг к другу.

Глаза брата становятся влажными. Он с радостью и недоверием смотрит на меня:

- Неужели это ты, Игорь?

- Как видишь!

Он трогает мои ордена:

— Ты  сам  сбивал   фашистские  самолеты?..   А   я  вот никогда не видел воздушного боя... Наверное, это очень страшно... Не на земле ведь...

Разговор идет то о Ленинграде, то о Вологде. Я рассказываю о своей поездке домой, спрашиваю у Шуры, получает ли он письма от жены. Перед самой войной она с четырьмя детьми поехала отдохнуть к родителям на Кавказ. Война застала их в Орджоникидзе. Выехать обратно было уже невозможно.

Зайдя к начальнику школы, мы с Шурой оформляем увольнительную для него  и едем в Москву.  Новая вы­ходная форма защитного цвета хорошо сидит на Шурке. Вечер  мы  проводим  в  гостинице  среди  моих боевых друзей. Я знакомлю брата с командиром нашей эскад­рильи Мясниковым, с комиссаром Ефимовым,  получившим  недавно звание Героя Советского  Союза.  Широ­кий  кругозор  брата,  его техническая осведомленность, способность свободно ориентироваться в вопросах внеш­ней политики производят впечатление. Далеко за пол­ночь продолжается наша беседа.

Утром мы едем смотреть Москву. Погуляв по ули­цам и площадям, направляемся в ЦПКиО на выставку трофейного оружия. Здесь представлены сбитые нашей авиацией и зенитной артиллерией немецкие самолеты Ю-88, МЕ-109, «Хейнкель-111», «Дорнье-217». Рядом с са­молетами стоят вражеские танки, толстенная броня ко­торых насквозь прожжена советскими бронебойными снарядами.

Из ЦПКиО мы направляемся в цирк, из цирка — в ки­но. Поздно вечером я провожаю брата в его военную школу.

— Шурка, а что, если тебя после выпускных экзаме­нов оставят в школе на преподавательской работе? Мо­жет такое быть? — спрашиваю я.

Брат молчит, обдумывает что-то.

- Нет,  Игорь,— отзывается   он   наконец,— Мне   это не подходит. В Вологде я четыре рапорта написал — все добивался,   чтобы   меня   отпустили   на   фронт.    А    меня зачислили  в  эту  школу.   Но   теперь-то   уж   я   добьюсь своего.

- Поразмысли     хорошенько,— осторожно     говорю я. —-Ты здесь куда нужнее, чем там, на поле боя.

Я    уже    поразмыслил.— Шурка    начинает    горячиться.— Пойми  ты.   Отец  наш  воевал.   Юрка  воевал  и погиб  на  Карельском  перешейке.  Борька — и  тот фин­скую отстукал! Вот и ты воюешь. А я, значит, некая из­бранная личность? Получил высшее образование,  воен­ную подготовку и отсиживайся в  тылу? Так  выходит?

- Думаю, что  не так.  Твои отличные знания нужны курсантам  школы.  Плохо  обученные  командиры  гибнут на войне, хорошо обученные — побеждают. Это была бы и твоя победа...

Переубедить его мне не удалось. С последней элект­ричкой я возвратился на Рязанский вокзал и уже глубо­кой ночью добрался до гостиницы.

Нет, не внял моему совету Шура. Позже я узнал, что он не захотел остаться в школе. В бою под Орлом, ко­мандуя ротой, брат был тяжело ранен. Выздоровев (он лежал в одном из госпиталей Тулы), Шура снова ушел на фронт. В боях под Тернополем, выводя роту из окру­жения, он погиб... Ни тогда в Москве, ни позже мне больше не дове­лось увидеться с братом...

Остался в памяти день, когда мы покидали столицу. Я запустил двигатель самолета и ждал, когда он прогре­ется. В это время и подкатила ко мне легковая автома­шина. Из автомашины вышел человек в кожаной куртке на молнии:

- Чей самолет?

- Мой   самолет,— говорю   я,   а   сам   думаю:   какое знакомое у этого человека лицо!

- Я   Коккинаки,   летчик-испытатель,— представляется он.— Нельзя ли  подлетнуть на вашем истребителе, по­смотреть,  что  собой  представляет  английская  техника?

- Можно, конечно,— отвечаю я.

Коккинаки задает мне несколько технических вопро­сов, садится в кабину и поднимается в воздух. Полет за­нимает немного времени. Выполнив на «харрикейне» ряд фигур высшего пилотажа, Владимир Владимирович ве­дет самолет на посадку.

— Спасибо! — говорит он,  вылезая  из  кабины.— Ко­нечно,  это  не ЯК,  но с такими  пушками,  какие  теперь поставлены на «харрикейне», воевать, я думаю, можно...

Распрощавшись, Коккинаки уезжает. А через час наша группа из десяти самолетов делает прощальный круг над Москвой и берет курс на свой аэродром.

Горы причудливых кучевых облаков величественно проплывают мимо покачивающихся «харрикейнов». «Харитоша» идет-идет, кланяется-кланяется»,— сказал как-то об английском истребителе Костылев. И это действитель­но так. Особенность конструкции: в спокойном горизон­тальном полете самолет сам то опускает, то поднимает нос. Так и летит — кланяясь.

Под широко распростертыми крыльями машины вид­ны  Волга и город Калязин.  «А не приходилось ли им, этим  крыльям, парить над Темзой  и Лондоном?» — думаю я. А еще я думаю, что название «харрикейн» (это слово  в   переводе  на  русский   язык  означает  «ураган») вряд   ли соответствует   техническим   данным   машины, оружие на ней теперь доброе — две двадцатимиллиметровые пушки и два крупнокалиберных  пулемета.   Одна очередь — и от любого самолета полетят щепки. И бронеспинка лагговская хороша.  За ней — как за каменной стеной. Авиагоризонт — тоже великолепная вещь. С ним в облаках  летать можно запросто.  Радио  великолепно работает, как домашний телефон: ни шуму, ни треску. Но скорость, скорость... Нет, далеко этому самолету до урагана. Высоту набирает медленно, пикирует плохо. Вер­тикальный маневр? Какой там маневр! Правильно сказал как-то наш комиссар Ефимов: «Самолет хороший, ме­таллический, не загорится. Стрелять есть из чего. А вме­сто маневра и скорости — русская смекалка!»