И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 34

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

„КАПИТАН, КАПИТАН, УЛЫБНИТЕСЬ!.."

 

Бои, бои. Самолетов у нас становится меньше, и командир полка формирует сводные груп­пы из летчиков разных эскадрилий. 2 сентября утром потребовался вылет восьми наших «харрикейнов» на охрану войск в район Красного Бора. Эту восьмерку повел комиссар Ефимов. Второй вось­мерке во главе со Львовым (в нее вхожу и я) приказано быть в боевой готовности. Спешу к самолету и вижу: моторист, дозаправлявший машину, разлил столько бен­зина, что под ней образовалась лужа. «Ну и разгиль­дяй!»— думаю я, подходя к мотористу.

— Это вы льете горючее на землю?

Матрос   сначала   пытается   оправдываться,   но   потом умолкает и, покраснев, опускает голову.

— Вы  знаете,  как дорог этот бензин  и  как трудно доставить его сюда?

— Виноват, товарищ капитан. Больше  это   не   повто­рится.

Занимаю место в кабине, усаживаюсь на парашют, привязываюсь ремнями, и все во мне кипит. Откуда у этого человека такое наплевательское отношение к де­лу? Надо написать о нем в «боевом листке».

Семен Львов, направляясь к своему самолету, оста­навливается на минутку возле меня. Вижу, он чем-то обеспокоен.

- Восьмерку вызвали по тревоге,— говорит Семен, глядя на небо.— Как думаешь, с чего бы это?

- Трудно   сказать.   Может   быть,   фашисты   бросили «юнкерсы» против нашей пехоты.

- А по-моему, противник решил дать бой в возду­хе за  Городец,— раздумывает  вслух  Семен.— Если  бу­дет вылет, давай наберем высоту тысячи три. И главное, чтобы никто не оторвался от группы...

Я соглашаюсь с Львовым. Но меня волнует еще один вопрос:

— Скажи,  Семен,   как   ты   понимаешь   выступление Ефимова  на  партсобрании?  Он  считает,  что  десантные баржи  в  Лахденпохье  и  стягивание  бомбардировщиков под Ленинград — дело одной задумки.

- Не знаю.— Семен пожимает плечами.— А вообще-то комиссару трудно отказать в логике. В самом деле, тут есть какая-то связь. Правда, Егор считает, что это ры­бацкие баржи.

- Егор не прав. Я вчера ему говорил об этом. Рыба­кам не нужны такие громадные   баржи.   Да   и   форма у них не та. А потом, скажи, Семен: где видано, чтобы рыбак строил себе лодку под охраной зенитной пушки? А ведь над Лахденпохьей рвались зенитные снаряды.

- А я вот думаю,— говорит Львов.— Немцы в Киришах, а финны  на реке Свири. И между ними каких-то сто двадцать километров. Не помышляют ли они опять об окружении Ленинграда вторым кольцом блокады? Не готовятся ли к совместному наступлению?..

Семен уходит к своему самолету, а я сижу в своем. Сижу и думаю: выдержит ли «харрикейн» бой против МЕ-109? «Харрикейн» — это не ЛАГГ-3 и уж, конечно, не ЯК-1. С «фиатами» и «фоккерами» было проще. А вот «мессершмитты»... Правда, мы, что называется, видали виды. Да и «харрикейнами» управлять научились. И все же...

Возле землянки стоит Дук. Вспомнив о пролитом го­рючем, я подзываю Женю к себе и уславливаюсь с ним о выпуске очередного номера «боевого листка». Он должен быть посвящен сбережению бензина и масла. Наш разговор прерывает рев моторов. Из-за леса на бреющем появляются три «харрикейна». Они тут же за­ходят на посадку. Женя беспокойно поглядывает то на них, то на меня:

— А где остальные?..

Ефимов, выскочив из машины, бежит к моему само­лету. Между тем воздух прорезает ракета. Это сигнал вылета. Мы запускаем двигатели.

- Что,   Андреич? — встревоженно  спрашиваю   я   ко­миссара, поднимающегося на крыло моего «харрикейна».

- Игорек,   видимо,   будет   тяжело.   Имей   голову  на плечах...

Он хочет сказать еще что-то, но я уже даю газ. Мне надо поспеть за Львовым. Ефимов спрыгивает с крыла и машет мне рукой.

Группа поднялась в воздух. Набирая высоту, я при­поминаю по номерам, кто вернулся с Ефимовым. Вер­нулись Сухов и Киреев. Не вернулись пятеро. Среди них Хаметов и Седов. Кто же еще?..

Львов ведет нас над захваченной фашистами терри­торией к Красному Бору. Я внимательно наблюдаю за воздухом, а в голове сидит вопрос: «Кто же еще?» Ка­кой-то заскок в памяти. Да, кажется, с Ефимовым ходил Буряк. А еще кто?

Неприятное, щемящее чувство угнетает меня. Неу­жели мне страшно? Нет-нет, это надо отбросить. Рядом ведет истребитель молодой летчик Черненко. Ему осо­бенно тяжело. Но он не подает виду. Я вижу, как Ва­силий Иванович (мы уже успели полюбить этого веселого, бесстрашного в бою паренька и почему-то назы­ваем его иногда по имени-отчеству) вертит головой, внимательно смотрит по сторонам. Мне становится не­удобно перед ним. «А ну-ка, капитан Каберов,— коман­дую я себе.— Гашетки к бою! Так ли бывало, и то носа не вешал. А ну, запевай!» И я во все горло ору, пытаясь перекричать гул мотора:

- Капитан,  капитан,  улыбнитесь! Ведь улыбка — это флаг корабля. Капитан, капитан, подтянитесь. Только смелым...

- Приготовиться к бою! — прерывает этот неумест­ный  концерт властная команда  Львова,— Справа   «юнкерсы»!

- «Мессершмитты» сзади! — вторит ему кто-то.

Я насчитываю пятнадцать Ю-87 и десять МЕ-109. К «юнкерсам» не подойти, «Мессершмитты» атакуют и атакуют. Усыченко и Теплов (он все еще летает на ис­требителе с укороченными лопастями винта) вынужде­ны выйти из боя: их машины повреждены. Мы остаемся вшестером. Руденко сумел все же прорваться к «юнкер­сам» и уничтожить один из них. Бомбардировщики ухо­дят, и мы деремся с «мессершмиттами». Львов, Чер­ненко и я сбиваем по одному истребителю противника каждый. Бой идет уже пятьдесят минут. Число «мессе­ров» не уменьшается, а увеличивается. Но в конце кон­цов и к нам на помощь приходит группа армейских ист­ребителей. У нас заканчивается горючее. Поглядывая на бензиномеры, мы берем курс на свой аэродром. Здесь выясняется, что у Львова и Черненко самолеты повреждены. На машинах Руденко, Ткачева, Косорукова, на моем «харрикейке» пробоин нет. Усыченко и Теплов приземлились на других наших аэродромах.

Мы нанесли врагу урон и никого из своей группы не потеряли. Это хорошо, конечно. На душе становится легче. Но в ней все еще остался некий осадок от пере­житой в начале полета минутной слабости. Наверное, уж так устроен человек, что ему иногда бывает страш­но. Важно найти в себе силы подавить это чувство.

Только возвратясь после боя домой, мы узнали, что летчики группы Ефимова на восьми машинах целый час дрались с двадцатью шестью МЕ-109. Буряк, Седов и Хаметов посадили свои поврежденные истребители на од­ной из площадок под Ленинградом. Вражеский снаряд разорвался в кабине Хаметова, и он только чудом остал­ся жив. Старший лейтенант Казин выпрыгнул из горящего самолета на парашюте. Мужественно дрался с фашиста­ми старший лейтенант Алексей Евграфов. Он погиб в этом бою.

Группа Ефимова сбила четыре МЕ-109. А всего за два вылета мы уничтожили восемь вражеских машин.

На другой день погода резко ухудшилась. Техники чинили самолеты, а мы под руководством подполковни­ка Никитина обсуждали, кто как действовал в бою, ана­лизировали свои ошибки и удачи, боевые качества «харрикейна». В конце концов все сошлись на том, что ма­шина эта далеко не ураган, хотя она так и названа, но что драться на ней с МЕ-109 можно. А против «юнкерсов»— тем более. Много значат пушки! Когда я в по­единке с «мессершмиттом» ударил из них, это сразу ре­шило исход боя. От разбитого крыла вражеского само­лета отлетел элерон. Машина вошла в штопор и так ле­тела до самой земли. Пилот не смог воспользоваться парашютом.

После обеда мы узнали, что в полк приехал инструк­тор политотдела политрук М. Р. Голод. Беседуя с нами, он говорил в основном о Ленинграде. О том, что жи­тели города стойко переносят трудности блокады. О том, что каждый из них героически трудится на сво­ем посту. Идет соревнование за выпуск продукции для фронта. Театры готовят новые пьесы. Композитор Шестакович посвятил свою седьмую симфонию обороне Невской твердыни. Наши флотские литераторы Вишнев­ский, Азаров и Крон пишут пьесу «Раскинулось море широко». Она будет ставиться в театре музыкальной комедии.

Крона я не знаю. А с Вишневским и Азаровым мне доводилось встречаться. Помнится, и тот, и другой, познакомившись с моими поэтическими опытами, совето­вали мне больше работать над словом. Теперь, через тридцать лет, я впервые прочел военные дневники Виш­невского и с волнением встретил в них свое имя. Вот запись, сделанная 17 октября 1941 года: «Беседа с лет­чиком Каберовым». Вот пометка, оставленная в днев­нике 31 марта 1942 года: «Прочел стихи И. Каберова (летчика-истребителя), с темпераментом написаны!» Все­волод Азаров много раз бывал в нашей части, писал о нас стихи, очерки. Это он уже после войны, в 1963 го­ду, заставил меня взяться за перо, сказав, как когда-то говорил Вишневский: «Увидишь, получится...»

Но я, кажется, снова отвлекся. Возвращаюсь к нашим фронтовым будням,  к беседе с  инструктором политот­дела  Михаилом   Романовичем  Голодом.  Помню,  после его  упоминания  о  пьесе  Вишневского,  Азарова  и  Кро­на  Егор Костылев, большой любитель пошутить, сказал: — Что  же  нам-то  делать?  Симфонию  мы  написать не сможем,  пьесу тоже. Вот на борту самолета  черкануть   что-нибудь   такое,   чтобы   у   фашиста   мурашки   по коже побежали,— это да!..

На левом борту своего самолета Костылев в тот же день начертал: «За Русь!» По предложению техника Та­раканова мы на нашем «харрикейне» написали: «За Ле­нинград!» В это время к нам подошел Сергей Сухов.

— Хорошо,    но    не   очень,— сказал   он,— Слишком обычно и невыразительно. Мурашки от этих слов у фа­шиста по хребту не побегут. Надо проще и выразитель­ней.

Утром, когда Сергей возвратился из полета, я услы­шал на стоянке хохот техников:

- Во дает Сухов!

- Ну и ну!..

Только тут все мы увидели на фюзеляже машины Сергея крупную надпись: «По разэтакой буржуазии огонь!!!» Разумеется, я привожу ее, эту надпись, не до­словно. Сергей отпустил по адресу буржуазии такое словцо, крепче которого вряд ли кто смог бы найти. Смех долго еще не умолкал на стоянке. Между тем Су­хов вышел из кабины навстречу приближающемуся к нему Ефимову.

— Что это они, комиссар? Нашли над чем смеяться! А вот фашист отреагировал на эту надпись иначе. Как увидел — сразу в штопор. Правда, пушки тоже помогли,.. Ефимов, сам нахохотавшись до слез, вытер платком глаза и велел технику Кудрявцеву закрасить крепкое словцо на фюзеляже Суховского «харрикейна».

Вскоре мы узнали, что начали наступление войска Волховского фронта. Воздушные бои переместились в район Шлиссельбурга, и нам снова пришлось переба­зироваться на Карельский перешеек.

Это были тяжелейшие бои. Никогда не забуду пер­вый вылет.

Едва наша шестерка подошла к линии фронта, как на нее напали шестнадцать истребителей МЕ-109. Меж­ду тем над позициями наших наземных войск появились «юнкерсы». Мы с Мясниковым прорвались к ним, и я первой же очередью уничтожил Ю-88. Не будь поблизо­сти командира, это могло бы стоить мне жизни. Мясни­ков успел развернуться и сбить пикировавший на меня вражеский истребитель. Фашисты рассвирепели. Им уда­лось разделиться на две группы и поджечь машину Ев­гения Теплова. Объятый пламенем «харрикейн» стал па­дать.

— Женька, прыгай! — кричал кто-то по радио. Но Женя, по-видимому, был не в силах воспользо­ваться парашютом.

В конце концов нам удалось соединиться в одну груп­пу. И все же мы и тут не обошлись без потерь. Вскоре фашистские стервятники подбили самолет комиссара первой эскадрильи политрука Косорукова. Командир приказал мне прикрывать его вплоть до посадки. Удач­но вырвавшись из боя, я догнал Косорукова. Он шел в сторону Новой Ладоги, должно быть надеясь призем­литься на одной из площадок на берегу озера. Враже­ский снаряд разбил правую плоскость истребителя. Ка­пот с мотора был сорван. За самолетом тянулся слабый дымок.

— Вы слышите меня? — позвал  я Николая Михайло­вича по радио.

Ответа не последовало.

- Развернитесь влево! — дал я команду.Косоруков развернул-самолет.

- Теперь снижайтесь.
Машина пошла на снижение.

— Выпускайте  шасси!..    Шасси,    шасси    выпускайте!..

На эту команду Николай Михайлович не отреагиро­вал. Тогда я потребовал, чтобы он убрал газ и планиро­вал, так как площадка была уже рядом. Но машина Ко­сорукова вдруг вздыбилась, перевернулась через кры­ло и, войдя в штопор, ударилась о землю.

Не стало замечательного летчика, комиссара, душев­ного человека Николая Михайловича Косорукова.

На свой аэродром мы возвратились подавленные ги­белью друзей и усталые донельзя. Помнится, я едва вы­брался из кабины. Болела каждая клетка тела. Шею, ка­залось, невозможно было повернуть. Но отдохнуть не пришлось. Мотористы заправили самолеты, и снова взле­тела ракета, и снова мы поднялись в задымленное небо, где нас ждал не менее тяжкий бой.

Фашистское командование бросало против наших войск в районе Синявина все новые полки и дивизии, снимая их с других участков фронта, чтобы любой це­ной удержать под Ленинградом свои позиции. И все но­вые авиационные подразделения противника появлялись в раскаленном небе над Невой. С тех пор как наш полк принял «харрикейны», мы уничтожили в воздушных боях двадцать девять фашистских самолетов, потеряв при этом пять своих.

Воздушное сражение нередко длится около часа, «Харрикейны» неудобны для вертикального маневра, и мы часто вынуждены в схватках со сворой «мессершмиттов» обороняться. Мы обороняемся, но используем каждый подходящий случай, чтобы меткой очередью сразить вражеский самолет.

Фашистский истребитель МЕ-109 «Ф» превосходит «харрикейн» в скорости почти на сто километров. А у ко­го скорость, тот владеет и высотой. Высота обеспечива­ет все: и свободу выбора цели, и маскировку солнцем, и внезапность нападения, и скоротечность атаки. Но ни эти преимущества, ни численное превосходство не спа­сают авиаторов противника от потерь. Гитлеровцы, ка­жется, разобрались наконец, что воюют не над Ла-Маншем. Это там они похвалялись в 1940 году, что встречи с «харрикейнами» напоминают охоту на куропаток. А здесь на «харрикейнах» советские летчики и совет­ские пушки, разящие наверняка.