И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 36

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

НЕ НА ТОЙ ВОЛНЕ

 

— Где это я? — спрашиваю себя, вдруг очнув­шись, В недоумении гляжу в круглые глаза приборов. Выходит, я все еще в кабине истребителя? Вот они, рычаги управления, тумблеры, кнопки. Сижу, пытаюсь очухаться. Кровь стучит в виски, во рту пересохло. Пробую подняться — не хватает сил.

Что же все-таки произошло? Самолет стоит на самой границе аэродрома. Мотор не работает. «Да ведь он же остановился в воздухе на последней прямой», — вспоминаю я.

Товарищи подбегают ко мне, спрашивают, не ранен ли я. Спрашивают, почему меня так долго не было. Спра­шивают, почему я один, где майор Мясников,

Мясников... Силюсь припомнить,    что    произошло    с Мясниковым, Но в голове все перемешалось.    Иду    на стоянку  как  пьяный.  Вот  она,  наша  растрепавшаяся  на пару   палатка.   Вот   капитан   Дармограй.   Ему   нужны сведения    о    результатах    полета.    Нас    обоих — меня и Мясникова — считали  здесь погибшими. Но я жив. А Мясников?..

Да, да, мы сопровождали бомбардировщики ПЕ-2 из 73-го полка. Кто-то из летчиков на ПЕ-2 был другом Александра Федоровича, и Мясников прямо-таки с дет­ской радостью пошел на это задание. В воздухе они перекликались по радио,

А утром, еще до вылета, Александр Федорович был у нас в эскадрилье, где стоял его самолет. Став замести­телем командира полка, он летал по-прежнему с нами. В ранний час Мясников успел обыграть кого-то в шах­маты и был в добром, веселом настроении — много шутил, смеялся, рассказывал что-то веселое. Потом он написал письмо своей Матрене Макаровне и шестилет­нему сынишке Юрке. Но последовал телефонный зво­нок из штаба, и вскоре мы были в воздухе.

Бомбардировщики ПЕ-2 с бомбовой нагрузкой оказа­лись быстроходнее наших «харрикейнов». Набирая высо­ту, мы отстали от них и встретились с «мессершмиттами». Их было много, этих фашистских хищников со свасти­кой на крыльях. Но наши бомбардировщики уже пики­ровали и, не обращая внимания на ураганный зенитный огонь, сбрасывали свой смертоносный груз на головы фашистов, укрепившихся на левом берегу Невы.

Около часа вели мы бой с истребителями противника. Уже давно ушли наши бомбардировщики и вражеские зенитки умолкли, а мы все еще никак не могли оторвать­ся от «мессершмиттоз». Их было двенадцать, нас только восемь. Они прикрывались солнцем. И все же нам уда­лось сбить два «мессера». Тогда фашисты изменили так­тику. Одна их группа атаковала нас сверху, а другая сни­зу. Но Мясников вовремя разгадал этот маневр. В мгно­вение ока от ведущего нижней пары «мессершмиттоив» полетели щепки. Машина перешла в беспорядочное па­дение и скрылась на фоне леса.

Неожиданно появилась еще шестерка вражеских истребителей. Они оттеснили нас с Мясниковым от общей группы. Мы вынуждены были вдвоем биться с этой шестеркой.

За этой воздушной схваткой наблюдал со своего ко­мандного пункта при штабе сухопутной армии коман­дир нашей бригады Герой Советского Союза полковник П. В. Кондратьев. Внимательно следя за боем, он помо­гал нам в трудные мгновения — давал по радио свои советы, предупреждал об опасности. Но время было на исходе, и Кондратьев дал нам сигнал идти на посадку. Я слышал голос Ефимова, собиравшего группу и с боем уводившего ее на аэродром. Однако мы с Мясниковым не могли последовать за ним. Фашисты атаковали и ата­ковали. Командир бригады взывал к нам, чтобы мы подержались еще немного. Он сообщил, что со стороны «Большого» (то есть от Ленинграда) идет группа ЯКов.

- Видите группу? — спрашивал он.

- Видим! — кричал   я,  опережая  Мясникова.

- Им  даны  указания,  сейчас   они   вам  помогут...

Действительно, к нам приближалась шестерка истре­бителей ЯК-1. Фашистские летчики сразу же оставили нас в покое и убрались восвояси.

— Спасибо, братцы, за помощь! — прокричали мы по радио своим спасителям и, покачивая машины с крыла на  крыло,  взяли   курс  на  аэродром.  Надо  сказать,  что  горючее у нас было уже на исходе. Но, видимо, радиостанции на ЯКах были настроены на другую волну. Между тем наши неизвестные друзья приняли «харрикейны» за вражеские истребители. Два ЯКа неожиданно вырвались вперед и пошли на нас в атаку,

- Они атакуют, — предупредил я Мясникова.

- Это  же  ЯКи, — спокойно  отозвался    Александр Федорович. — Наши ЯКи. Они шутят.

Но ведущий ЯК не шутил. Он дал очередь по само­лету майора Мясникова. Машина вспыхнула и стала падать.

- Что вы делаете, разбойники?! — кричал я по ра­дио, видя, как охваченный пламенем падает самолет командира. Но голос мой тонул в эфире. Армейские лет­чики не слышали меня. Меня слышал только полковник Кондратьев. И он видел все происходившее в воздухе. Командир бригады передел мне, что «ЯКам сейчас под­скажут». Но они уже развернулись и бросились на меня с двух сторон.

Что делать? Бить по своим я не мог. Я стал укло­няться, увертываться от ЯКов. Но их было шестеро. К тому же они пришли со свежими силами. А у меня не оставалось ни горючего, ни сил. Мотор мог остановиться в любую секунду. Оставалось одно: сделать вид, будто моя машина сбита. А как? Ввести самолет в штопор? Но табличка, укрепленная на приборной доске «харрикейна», предупреждала (и я это знал наизусть): «Если до вы­соты двух тысяч метров  машина не вышла из штопора, покидай самолет и пользуйся парашютом». Надпись была сделана неспроста: английский истребитель, войдя в штопор, мог из него не выйти.

Но выбора не было. Улучив удобный момент, я за­гнал машину в штопор. Виток, второй, третий. Земля и Ленинград вместе с ней превращаются в набирающую скорость карусель. Четвертый, пятый, седьмой, девятый виток. «Вывод!» — кричу я зачем-то самому себе, видя, как вращающаяся земля стремительно надвигается на меня. Вопреки ожиданиям «харрикейн» подчиняется рулям. Он выходит из штопора и, опустив нос, набирает скорость. Вот я уже в горизонтальном полете. Подо мной лес. Высота — четыреста метров. Позади никого. Я даю газ и беру курс на аэродром. На чем работает мотор — не знаю. Бензиномеры показывают нули.

«Ну, „Харитоша", дотяни, милый, тут же неда­леко».

Выпускаю шасси, планирую на аэродром. И в этот момент раздается сильный хлопок. Мотор останавлива­ется. Словно тараканьи усы, прорисовываются перед глазами лопасти винта. И вот посадка...

Записав все, что я смог сказать ему, Дармограй мчит­ся докладывать начальству. Я с трудом добираюсь до кровати и забываюсь в тяжелом сне. Но отдых недолог. Самолет заправлен, и Дармограй поднимает меня. Вска­киваю, а в мыслях Мясников.

— Понимаю,— говорит адъютант.— Но что делать? Александра Федоровича уже не вернешь. Разберутся, накажут кого следует. А сейчас садись и пиши объясни­тельную. Командир полка велел.

Я пишу короткую объяснительную записку и отдаю ее адъютанту.

В палатку заходит комиссар полка Лукьянов. Он толь­ко что возвратился с боевого задания. Он тоже очень устал, но, узнав о гибели Мясникова, немедля поспешил  к  нам,  Я  докладываю  ему  обо  всем.  Потом  мы  еще некоторое время сидим молча. А о чем говорить?

Вскоре нас снова поднимают в воздух. И снова завязывается дикий бой. Мы сбиваем три «мессершмитта» и теряем один свой самолет. Да что самолет! Гибнет Сергей Сухов. Его «харрикейн» падает, переходит в плоский штопор и, вращаясь, как липовое семечко, устремляется к земле. Товарищи кричат Сухову, чтобы он прыгал. Но Сергей уже не реагирует ни на что...

Самолет падает на нашей территории, севернее Нев­ской Дубровки.

А я, возвратись, на аэродром, снова и снова вспоми­наю, каким жизнерадостным человеком был Сережа Сухов, И как весело был настроен еще сегодня утром Александр Федорович Мясников. И вот их нет. Нет и никогда больше не будет.

Их койки свободны. Их дети осиротели. И во всем этом виновата война.

Дорогая Матрена Макаровна, дорогая Леночка! Че­рез несколько дней вы получите извещения о гибели мужей. Мы не в силах вас утешить. Но мы в силах бить фашистских извергов. Мы будем уничтожать их, как бе­шеных собак. Потому что все наши беды от них.