И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 37

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

БОМБЫ, ШТОРМ И МУЗЫКА

 

Вторая блокадная осень властно вступает в свои права. Холодный ветер с Ладоги зло срывает с деревьев последние листья, устилая землю ярким" ковром. Один из листочков долго кружится в воз­духе. Он то поднимается над деревьями, окаймляющими берег канала, то опускается к самой воде, а затем, под­хваченный вихрем, снова взлетает.

Наш пароход медленно рассекает воды Старо-Ла­дожского канала. Мы стоим на палубе и смотрим, как отодвигается от нас Новая Ладога. Странно возвра­щаться в полк столь неудобным транспортом.

Мои спутники — сержанты-летчики, только что окон­чившие Ейское авиационное училище, следуют в наш полк под командованием начальника штаба майора Куцева. Ребята шутят, смеются, обращая на себя внимание окружающих. Они еще, что называется, не нюхали пороха. Представление о боях у них довольно-таки ро­мантическое. Трофим Петрович весело балагурит с ними.

Однако тяжелые мысли снова возвращаются ко мне. Просто не укладывается в голове: на войне — и вдруг дом отдыха. Правда, с выходным днем тоже поначалу трудно было смириться, но уж дом отдыха...

Все мои друзья улетели на Карельский перешеек, там их ждет настоящее дело. А мне и командиру первой эскадрильи капитану Бондаренко приказано отдыхать. Да еще: «Не вздумайте рыпаться!» Не чьи-нибудь, а са­мого командира полка напутственные слова.

Что делать?  Помахали мы фуражками поднявшимся в воздух ребятам и пошли месить грязь на дороге, ве­дущей в этот самый дом отдыха. Ни много ни мело — восемь километров, и вот перед нами деревня, окружен­ная лесом. Небольшой уютный домик на ее окраине, а рядом речка, Питание отменное, и делать нечего. День, второй, третий. Наконец мы с Бондаренко не выдержи­ваем и отправляемся в Новую Ладогу. Звоним по теле­фону в полк, слезно просим взять нас отсюда, но серди­тый голос командира лишает нас какой  бы то ни было надежды на это.

А на другой день меня самого вдруг вызывают в гар­низон, Я бегу, пот градом. Встречает меня Виктор Неде­лин. Мы с ним друзья. Знали друг друга еще в Ейском училище. Он сообщает мне, что над Синявином снова начались тяжелейшие воздушные бои, что погиб Алек­сей Руденко и что ему, Неделину, приказано лететь на фронт на моем «харрикейне».

— Погиб Руденко?!. Алекся, Алекся!, Такой летчик!... Нет, Витя,  лучше я сам полечу. А ты отдохни здесь за меня.

— Но командир полка приказал лететь мне,— гово­рит Неделин.— Я тебе У-2 оставлю. Отдохнешь и добе­решься на нем до полка...

Что же делать? Опять берут мой самолет. Плохо это, когда летят в бой на чужом самолете. Это не суеверие. Тут что-то другое. Видимо, надо с машиной, что назы­вается,  сжиться,   как  следует,  досконально  изучить  все ее особенности, все повадки и только потом идти на ней в бой. Разве можно забыть, как был подбит на моем са­молете Широбоков? То же самое случилось с Сосединым. Да и командир бригады   был   подбит,   когда   вот так  же  поспешно  взлетел  на  моем  истребителе.  Я уж не говорю о Борисове...

— Ты не волнуйся! — заметив, что я нервничаю, успо­каивает меня Неделин.— Я полетаю немножко и возвра­щу тебе самолет в целости и сохранности,

Виктор трогает свои коленки, морщится от боли, по­том через силу улыбается:

— Ревматизм вот меня опять корежит, А так я жи­вучий!..

Он быстро садится в кабину моего самолета, взле­тает, делает круг над аэродромом и скрывается за ле­сом. Я подхожу к оставшемуся на стоянке У-2, барабаню пальцами по перкалевой обшивке крыла, едва сдержи­ваюсь, чтобы не зареветь от обиды.

На следующее утро до нас доходят тяжелые изве­стия. В неравном бою погибли капитаны Николай Ткачев и Дмитрий Буряк — комиссар третьей эскадрильи, совер­шивший сто семьдесят боевых вылетов и уничтоживший десять самолетов противника. Погиб и Виктор Не­делин. Погиб вечером, вскоре после того, как мы с ним расстались. Это был его первый вылет на моем «харри­кейне»...

Из дома отдыха в полк я возвращаюсь не на У-2 (на нем улетел кто-то из штабного начальства), а на па­роходе. Идет он медленно. Я стою на палубе и смотрю на волны, бегущие за судном, с трудом умещающемся в узком канале. Шипя и пенясь, они набегают на берега, смывая с них мелкие камешки.

В Кобону мы прибываем уже затемно. Здесь нас раз­мещают в какой-то огромной металлической коробке, прицепленной тросом к небольшому буксиру. И еще не успеваем мы отплыть от берега, как над Кобоной и над караванами судов, тянущимися по озеру, появляются са­молеты противника. В небе загораются осветительные ракеты.

Бушует Ладога. Неистовствуют над ней фашисты. То голубые, то золотистые лучм прожекторов беспокойно обшаривают небо. Уже не слышно веселого смеха моло­дых летчиков. Напряженно смотрят они вверх, где мель­кают какие-то тени, рубят сумрак прожекторные лучи, рвутся зенитные снаряды. — Сбили!.. Сбили!.. Ура!..

Фашистский  бомбардировщик  чертит  по  небу   свою последнюю огненную кривую.

Железная посудина, в которую нас поместили, бьется о   причал.   Мы   видим,   как   сосредоточенно    работают портовики. У многих за спиной винтовки, Здесь выдер­живается строгий трудовой ритм. Несмотря на опас­ность, объявлено отплытие.

— Ну вот, осваивайтесь с фронтовой обстановкой,— говорит майор Куцев своим подопечным.— Это обычная ночь на Ладоге.

Берег отодвигается от нас. Качаясь в своей «консерв­ной банке» под осветительными бомбами, мы чувствуем себя, мягко говоря, несколько неуверенно.

— А ну-ка,  Каберов,  бери  баян!—говорит Куцев.

— И правда, сыграйте, товарищ капитан. Зря, что ли, я тащу эту бандуру в ящике? — поддерживает его ору­жейник Шутов.— Говорят,  бомбы  боятся музыки.

Не знаю, боятся ли музыки бомбы, а нам от нее ста­новится сразу легче. Рождая странное эхо в железных стенах, льется старинная русская песня «Раскинулось море широко». И веселее смотрит народ, и загораются вроде бы неуместной радостью взгляды.

С песней мы добираемся к утру до Морья. Но до полка еще далеко. Только на следующий день в обе­денный час прибываем мы на аэродром.

На стоянке я насчитываю девять самолетов — все, что у нас теперь есть. Стоят эти самолеты на большом рас­стоянии один от другого. Похоже на то, что инженер спе­циально оставляет незанятыми места сбитых в воз­душных сражениях истребителей. Похоже на то, что он все еще верит в их возвращение. Но не возвращаются ни самолеты, ни люди, сгоревшие в пламени войны, Я гляжу в небо и вижу в нем стаю журавлей. Я слышу их далекое курлыкание. И чудится мне, будто птицы пла­чут, пролетая над притихшим аэродромом, над нашей сиротливо выглядящей стоянкой. И невольно перед гла­зами проходят лица друзей, которых мы потеряли, и невидимые тиски сдавливают мое сердце.

Мысленно я подсчитываю, сколько самолетов про­тивника сбили мы после того, как полк получил «харрикейны», оснащенные советскими пушками и пулеметами. Выходит, что нами уничтожено за это время шестьде­сят восемь фашистских истребителей и бомбардиров­щиков. При этом мы потеряли одиннадцать наших това­рищей и четырнадцать боевых машин. Нет сомнения, что полк получит новую технику. Новые люди придут на место погибших летчиков. Но боль тяжелой утраты останется в наших сердцах навсегда.