И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 4

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ШЕЛ НА ПОСАДКУ ИСТРЕБИТЕЛЬ…

 

Он поистине сгусток энергии, хотя внешне это незаметно. Ростом невысок, в движениях нетороплив, говорит ровно, слушает внима­тельно, причем пытливо рассматривает собеседника своими угольно-черными глазами. Иные над смешным хохочут, что называется, до упаду, а он лишь мягко, скуповато улыбается, словно приберегает веселье до другого раза. Но уж если берется за дело, оно сразу сдвигается с места. А если рассердится... Я видел его в гневе; суров, беззвучен, брови — колючки, лицо по­багровело, кавказская кровь кипит... Но это ненадолго. Гусейн отходчив, душа у него добрая, ум светлый.

Как он радуется сегодня! Наконец-то нам доверено трудное дело. Глаза Алиева прямо-таки засияли, когда он услышал об этом. Я не узнавал Гусейна. Слушая май­ора Новикова, он нетерпеливо поводил плечами и как-то по-детски подмаргивал мне и Соседину.

— Цель — крупная вражеская мотомеханизирован­ная колонна на дороге между Сабском и населенным пунктом Осьмино,—говорил командир. Он острием ка­рандаша показал эти населенные пункты на карте.— Ва­ша задача — звеном истребителей нанести удар по ко­лонне противника. На каждом самолете шесть реактив­ных снарядов плюс пулеметы. Так что ударить есть чем — Майор обвел взглядом наши сияющие лица и сам улыбнулся.— Вопросов нет? Через десять минут вылет.

И вот мы уже у самолетов. Запускаем моторы, взле­таем.

Проходим Волосово. Справа полыхает большой по­жар. Это горит село Ивановское. Впереди синеет лента реки Луги. Видна деревня Сабек. Где-то там, за ней, нам предстоит нанести удар по противнику. Еще несколько мгновений полета, и я отчетливо вижу вражескую ко­лонну. Перестраиваю звено в правый пеленг и пикирую. Заметив нас, фашисты открывают ураганный огонь. Но уже поздно. Смертоносные снаряды РС сорвались с ба­лок и, прочертив огненный след, ударили по машинам противника. Один за другим следуют взрывы, взметаю­щие вверх вместе с землей обломки фашистской тех­ники. В какой-то момент сверкнуло пламя, и густой чер­ный дым потянулся над лесом. Стреляя из пулеметов, низко, почти на бреющем, пронеслись мы над враже­ской колонной.

Наш первый настоящий боевой вылет, первый удар по противнику! Разворачиваю звено для повторного за­хода. Снова пикируем, снова летят наши снаряды, унич­тожая технику врага. Пулеметные очереди косят фаши­стов. Противник огрызается — ведет зенитный огонь. В нескольких местах по ту и другую сторону от дороги горит лес. На шоссе полыхают подожженные нами машины. Местами дым застилает колонну. Мы проносим­ся сквозь эту дымовую завесу.

Неожиданно Соседин вырывается вперед и уходит вверх. Качнув машину с крыла на крыло, он пикирует. Алиев следует за ним. Что они там обнаружили? Ах вот в чем дело! В реке Сабе кто-то купается.

«А вдруг это наши?» — думаю я. Вражеская зенит­ная установка рассеивает мои сомнения. Снаряды рвутся перед самолетом Соседина. Я разворачиваюсь, чтобы атаковать зенитку, но Алиев упреждает меня. Он делает переворот и камнем бросается на орудие, едва не столкнувшись с моей машиной. Чтобы не мешать Алиеву, я следую за Сосединым. Он уже стреляет по купающимся. Те выскакивают из воды и бегут вдоль бе­рега к зарослям ивняка. Человек десять устремляются в поле. Доворачиваю машину, даю по этой группе не­сколько очередей. На реке уже ни единой живой ду­ши. Напоследок мы с Сосединым еще раз проходим над «пляжем». На берегу видна брошенная одежда. На­девать ее, видимо, некому. Возле молчащей зенитки видны неподвижные тела четырех вражеских артиллери­стов. Мы набираем высоту. Где же Гусейн? Будь радио на самолете, он, возможно, сообщил бы, что с ним.

Ветер относит дым от дороги. Снова видна автоко­лонна противника, Мы с Сосединым наносим по ней еще один удар. Перед нашими глазами возникает фейерверк трассирующих пуль.

Алиева   по-прежнему  нигде  не  видно.  Может  быть, он вынужден был возвратиться на аэродром? Но нет, и на аэродроме мы его не находим. Подробно докладываем командиру о выполнении за­дания и о том,  как Алиев, выручая Соседина,  подавил огонь фашистской зенитки. — Где же он?..

Только вечером стало известно, что какой-то самолет приземлился в восемнадцати километрах от нашего аэродрома, близ деревни Гостилицы. Рассказывали, что самолет этот вел тяжелый воздушный бой с фашиста­ми и был сбит. На место его приземления немедленно выехали наши люди.

Вот что они услышали от очевидцев. На сравнительно небольшой высоте в сторону Ле­нинграда летели три вражеских штурмовика МЕ-110. В это время над лесом, дымя мотором, проходил наш «ястребок». Неожиданно он набрал высоту и преградил путь фашистским самолетам. В первые же мгновения боя ведущий «мессершмитт» вспыхнул и стал падать. Летчики покинули его и опускались на парашютах. Два других МЕ-110 яростно отстреливались от атакующего их «ястребка». Но вскоре один из них тоже задымил и круто пошел к земле. Он упал за деревней в лесной массив. Третий повернул обратно. Истребитель пресле­довал его. Он не стрелял, но, по-видимому, готовился ударить самолет противника по хвосту. И тут фашист открыл огонь. «Ястребок» начал падать. Потом он выров­нялся, пошел на снижение в направлении деревни и скрылся за лесом. Прибежавшие туда колхозницы уви­дели, что самолет совершил посадку, не выпуская шас­си, на крохотной лесной полянке. Летчик был мертв. Они немедленно сообщили о случившемся в Ленинград. Вско­ре выяснилось, что фамилия погибшего летчика — Алиев. Гусейна и его самолет привезли на аэродром вече­ром. Но было еще светло, и все сразу обратили внима­ние на развороченный капот мотора и разбитые цилин­дры двигателя. Друзья бережно сняли Гусейна с маши­ны и положили на носилки. Открыв кабину, мы увидели разбитую приборную доску, залитые кровью осколки стекол на полу. Через некоторое время врач сообщил нам, что грудь Гусейна поразили тридцать осколков вра­жеского снаряда.

 

...И тридцать, не забудем, тридцать

Осколков вражеских в груди.

Но сердце продолжает биться

И отдает приказ: «Дойти!»

Дойти! Пусть легкие пробиты,

И в баках пусто, сдал мотор.

Но гибели наперекор

Шел на посадку истребитель,

Со смертью продолжая спор,

Все сознавая, не вслепую,

В вершинах сосен и берез...

И на прогалину лесную

Пришел, не выпустив  колес.

 

Так наш флотский поэт Всеволод Азаров рассказал в стихах о последних минутах жизни Алиева.

Вот он лежит, наш Гусейн. Лежит на носилках, в окро­вавленном, иссеченном осколками кителе. Гусейн, Гу­сейн! Смертельно раненный, ты еще пытался спасти сво­его раненого друга — самолет. Откуда взялись у тебя си­лы, чтобы посадить истребитель так нежно и аккуратно? О чем подумал ты в свою последнюю минуту? Мо­жет, вспомнил маму, твою добрую маму, Кюбру Алекпер-кызы, которая так любила тебя? Она не дожила до этого черного дня и не поплачет у твоей могилы. А может, ты вспомнил о родном Баку, об аэроклубе, о своей наставнице — первой летчице Азербайджана Мамедбековой Лейле-ханум, что дала тебе путевку в небо? Или о девушке, недавно приславшей тебе из Баку пись­мо? Мы хотели знать хотя бы, как зовут твою любимую. Но ты был так застенчив, что не сказал даже этого, а потом вдруг предложил нам прочитать письмо самим. Мы разглядывали непонятные нам строки (никто из нас не знал азербайджанского языка), а ты смеялся, бес­печно радуясь тому, что шутка твоя удалась...

Никто никогда не узнает, Гусейн, что испытал ты, что прочувствовал, о чем подумал в ту последнюю для тебя минуту. Ясно одно, что трудной была она, эта ми­нута. Врачи не понимают, как мог сраженный насмерть человек управлять самолетом, лететь, а потом совер­шить посадку. Оказывается, мог. Таким он был, этот уди­вительный человек, Гусейн Алиев. Не исполнив до конца своего долга, он не мог позволить себе даже умереть.

Когда наши товарищи приехали на место посадки, Гусейн сидел в кабине истребителя. Казалось, окликни его, и он сейчас же обернется и на красивом мужест­венном лице его сверкнет дружелюбная улыбка. В ле­вой руке он держал отбитую осколком рукоятку секто­ра газа, правой крепко сжимал ручку управления само­летом, ноги, как всегда, стояли на педалях. Было такое впечатление, будто Гусейн прицеливается в невидимого врага.

Совершив посадку, он все еще летел на своем истре­бителе. Но теперь уже летел в бессмертие.

 

...Горда гора полетом соколиным,

А Родина—своим бесстрашным сыном!

 

Это заключительные строки замечательной поэмы о Гусейне Алиеве, написанной азербайджанским поэтом Мамедом Рагимом. Родина высоко оценила подвиг Гусейна, посмертно наградив его высшей правительствен­ной наградой — орденом Ленина.

Алиева хоронил весь наш гарнизон. В скорбном мол­чании стояли летчики, техники, ближайшие друзья Гусейна, когда прогремел ружейный салют. И вот уже на­сыпан могильный холмик между двумя печальными бе­резками. Венки полевых цветов покрыли его. При туск­лом свете мы еще раз вглядываемся в фотографию Гусейна на пирамидке, в дорогие сердцу черты. Тихо рас­ходимся...

Несмотря на яростное сопротивление наших войск, фашистская армия упорно приближалась к Ленинграду. С западных аэродромов возвращались наши летчики. Из Клопиц вернулись Киров, Годунов, Тенюгин, из Куп­ли— Сухов и Костылев. Чуть позже из-под Старой Рус­сы прибыли Халдеев и Багрянцев. Они принесли печаль­ную весть: в тяжелом воздушном бою пал смертью храбрых Миша Федоров. Алиев и Федоров. Трудно бы­ло поверить, что среди нас уже нет и никогда больше не будет этих молодых, задорных, влюбленных в жизнь лю­дей. И мы мстили за них фашистам. «За Гусейна! За Мишу!» — мысленно повторяли мы, обрушивая на ко­лонны противника шквал огня. И снова летели в воздух обломки вражеской техники, и снова безжалостно косили фашистов наши пулеметы. Нервы гитлеровских во­як не выдерживали. Семь солдат во главе с офицером из числа окруженных в районе озера Самро войск, сда­ваясь нашим пехотинцам в плен, так объясняли свое ре­шение:

— Лучше сдаться, чем сойти с ума от этих адских машин.

Они имели в виду советские самолеты и наши реак­тивные снаряды. Что ж, неплохая оценка наших первых ратных дел. Но в ту пору только некоторые из герман­ских солдат пытались трезво осмыслить собственное по­ложение и обстановку на фронте. Тысячи и тысячи дру­гих были опьянены фашистской пропагандой и, подхле­стываемые заклинаниями своего бесноватого фюрера, упрямо рвались к Москве и Ленинграду.