И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 41

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ПУТЫ БЛОКАДЫ ПОРВАНЫ

 

Снова, как это было уже не раз, полк поднят по тревоге. Проходит немного времени, и мы обосновываемся на другом аэродроме. Чувствуется, что идет усиленная подготовка к какому-то большому делу. Но что нам предстоит делать, никто не знает. Впрочем, мы пребываем в неведении недолго. Ве­чером на командном пункте полка нам объявляют, что войска Ленинградского и Волховского фронтов 12 января 1943 года переходят в наступление с целью проры­ва блокады Ленинграда.

Командир обводит собравшихся многозначительным взглядом:

— К утру второй и третьей эскадрильям в полном составе быть готовыми к выполнению задачи по при­крытию войск над полем боя.

Землянку командного пункта сотрясает «ура».

Даже не верится, что мы будем наступать. У всех ка­кое-то предпраздничное, торжественное настроение. На­водим образцовый порядок в наших земляных жилищах. Надраиваем пуговицы на гимнастерках, пришиваем чи­стые подворотнички, с вечера бреемся. На рассвете спе­шим на аэродром, где техники уже прогревают само­леты.

В девять часов тридцать минут до аэродрома докаты­вается могучий гул. Это артиллерия Ленинградского, Волховского фронтов и Краснознаменного Балтийского флота обрушила на позиции врага лавину огня и стали. От нашей стоянки до Шлиссельбурга двадцать километ­ров, но даже здесь чувствуется, как дрожит под ногами земля. Позже мы узнали, что по противнику стреляли более четырех с половиной тысяч орудий и минометов. Огненная буря чудовищной силы бушевала над враже­скими укреплениями. Артиллерийская подготовка на Ле­нинградском фронте длилась два часа двадцать минут, на Волховском—час сорок пять минут.

Несмотря на низкую облачность, первая группа на­ших истребителей уходит на задание и возвращается с победой. Молодой летчик Шилков, ведя бой на двух­сотметровой высоте, сбил истребитель МЕ-109. Едва выйдя из кабины, он начинает взволнованно рассказы­вать друзьям, как зашел в хвост «мессершмитту». Но мы, к сожалению, не можем выслушать до конца его рассказ. Воздух режет ракета. Наша группа взлетает. По­года между тем разгуливается, и у нас завязывается над Синявином схватка с «фокке-вульфами». Я впервые встречаюсь с ФВ-190 в бою. Однако на малой высоте невозможно проверить, на что способна эта машина.

С земли боем руководит полковник Кондратьев. Я слышу по радио его голос, и кажется, будто вижу этого жизнерадостного, энергичного, подвижного человека. Три полка, выполняющих различные задачи, раскиданы по разным аэродромам, а он везде успевает. Это о нем у нас говорят:  «Мал командир ростом, а делами боль­шими ворочает».

На другой день с утра погода опять устанавливается неважная, но мы продолжаем боевую работу. Нам при­казано прикрывать войска, завязавшие бои с противни­ком на левом берегу Невы. Высота полета — сто пятьде­сят— двести метров. Ходим вдоль Невы от Невской Ду­бровки до Шлиссельбурга и обратно. В районе Марьина через реку переправляются пехотинцы. Они поспешно выходят на левый, изрытый снарядами берег. От Рабо­чего поселка № 2 до Шлиссельбурга идет ожесточен­ный бой. Наши штурмовики наносят удары по узлам сопротивления противника. Не встретив в воздухе фа­шистских самолетов, мы уходим домой.

А вот группу капитана Татаренко, вылетающую после нас, уже подстерегают «мессершмитты». В коротком бою Татаренко сбивает один из вражеских истребителей. Фашистский летчик выбрасывается из машины на пара­шюте и приземляется на нашей территории.

14 января в полдень я опять веду шестерку над ли­нией фронта. Барражируем над Шлиссельбургом. Под нами обрабатывают позиции противника штурмовики. Вижу, как они уходят от цели, и в это время за ними устремляется пара МЕ-109. Оставляю четверку с Шилковым наверху, а сам с Шестопаловым атакую «мессершмитты». Даю очередь по ведущему самолету, готовяще­муся открыть огонь по нашим штурмовикам. Он пере­вертывается на спину, потом медленно переваливается на нос и ударяется о землю на берегу в районе Черной речки. Второй вражеский истребитель делает «горку» и пускается наутек. Шилков и Прасолов следуют за ним. «Мессершмитт» направляется в сторону станции Мга, под защиту своих зенитных орудий. И зенитчики противника немедленно начинают стрелять по нашим самолетам. Машины Шилкова и Прасолова серьезно повреждены. Так и не сбив «мессершмитт», ребята возвращаются на аэродром.

Вечером во главе пятерки истребителей я вылетаю в направлении Шлиссельбурга. Неожиданно по радио до­носится четкая и ясная команда: «Пушка-46, вам трава». Это значит, что мы должны возвратиться. Что ж, идем на посадку. Александр Шилков и Николай Шестопалов успевают приземлиться. Но нас посылают обратно. Ока­зывается, никакой дополнительной команды с КП никто нам не  подавал.  Значит, это фашисты дезориентируют по радио наших летчиков.

Мы идем к Шлиссельбургу втроем: наш новый ко­мандир звена капитан Цапов, сержант Саша Потемкин и я. Над линией фронта барражируют два МЕ-109. Завя­зываем бой. Между тем сверху сваливается еще пара «мессершмиттов». Они проносятся куда-то вниз, вроде бы минуя нас, но тотчас же атакуют и зажигают самолет Потемкина. Саша покидает кабину и раскрывает пара­шют на высоте двух тысяч метров над самой Невой. Се­веро-западный ветер относит его к позициям против­ника. Вражеские истребители набрасываются на Потем­кина, пытаясь расстрелять его. Мы отбиваем атаки.

Как же помочь Потемкину? Я подаю Цапову команду следовать за мной и, улучив момент, провожу свою машину под самыми ногами Саши. Попав в воздушную струю, его парашют скользит в сторону нашего берега. Пока я отбиваю атаки «мессеров», под ногами Потем­кина проносится Иван Цапов. Чередуясь, мы проделы­ваем этот маневр около пятнадцати раз. Вот уже Саша над береговой кромкой. Но уберечь его парашют от пуль нам не удается. «Мессера» все же продырявили его, и он только чудом держит напор воздуха. Когда же до земли остается несколько десятков метров, ткань парашюта рвется и он, блеснув белой змейкой, исче­зает из глаз. По месту падения Саши фашистские ми­нометчики открывают с противоположного берега огонь. Видя, что нас не взять и что парашютист уже на земле, вражеские истребители уходят.

Мы с Цаповым пролетаем над изрытым минами бе­регом, где наш товарищ должен был приземлиться, но не обнаруживаем его и возвращаемся на аэродром с горькой вестью: Потемкин, видимо, погиб.

Но, к счастью, это была ошибка. Поздно вечером поступило сообщение о чудесном спасении Саши. А на другой день он возвратился к нам. Возвратился в бин­тах, но, как всегда, бодрый, неунывающий.

— На этот раз мне, кажется, повезло,— рассказыва­ет Саша.— Парашют окончательно порвался метрах в се­мидесяти от земли. В общем, рухнул я под обрыв Невы и проделал в снегу глубокую нору. Лежу на дне, ощу­пываю себя. Вроде бы жив. Слышу, как рвутся мины на берегу. Потом все затихло. И вдруг вверху над моей головой: «Хенде хох!» Смотрю — а там стоит наш солдат с автоматом. Стоит, трясет за стропы парашюта и кричит: «А ну вылазь, стерва!» К этому моменту я уже пришел в себя. Поправляю его: «Не стерва, а товарищ сержант». В общем, ребята-артиллеристы вытащили ме­ня наверх из моей норы и оказали мне первую медицин­скую помощь.

Помолчав  и  поправив  одну из своих  повязок,  Саша сам не без удивления говорит:

— А ведь это был мой первый прыжок с парашютом.

- Не может быть!  Как же тебя  из училища-то вы­ пустили?

- А вот так. Когда мои друзья прыгали, я приболел и несколько дней пролежал в санчасти. Решено было, что при первой же возможности прыгну и  я.  Но  нас пере­вели   на   сокращенную   программу   обучения,   и   вскоре состоялся  выпуск.  Совершить  прыжок  мне  не  удалось. Уже здесь, на фронте,   веду,   бывало,   самолет,   а   как о   прыжке   подумаю,   страшно   становится,   Сегодня   же все само собой получилось. Вижу — горит самолет. Пла­мя обжигает лицо и руки. Не помню, как из кабины вы­скочил. Чувствую,  что падаю,   и первая   мысль:   «Кольцо!» Но где оно?  Хватаю и  не  нахожу.  Потом  посмот­рел— вот оно. Сразу потянул.  Ну,  конечно, рывок, и я болтаюсь вниз ногами. А над головой тугой, как парус, купол. Чуть не запел я от радости. Но уже в следующую секунду  понял,   что  песня  моя   может  быть   последней. «Мессершмитт»  повернул  в мою сторону.  Вот-вот про­гремит  очередь.  В  это мгновение  кто-то из  вас вышел наперерез «мессеру», и фашистские пули не задели ме­ня. Только одна стропа была перебита.

А ты видел, что тебя к немцам-то несет? — спрашиваю я у Саши.

— Ну как же, за боем я наблюдал. Но что меня вете­рок в сторону противника оттаскивает, понял,  когда вы проскочили подо мной  и  парашют основательно  качну­ло. Понял и, конечно, забеспокоился.

Потемкин посмотрел на свои забинтованные руки. Из-под бинтов видна была сорванная с ладоней и паль­цев кожа.

— Стропы тянул, чтобы меньше сносило.

Цапов многозначаще поглядывает на меня и покачи­вает головой. «Сколько опасностей свалилось на чело­века за четыре минуты спуска на парашюте!» — как бы говорит его взгляд...

Сегодня 18 января 1943 года. По случаю годовщины со дня присвоения нашему полку гвардейского звания к нам приехали артисты из Ленинграда. Идет концерт. Объявляя очередной номер программы, конферансье загадочно говорит:

- Выступает заслуженный радист...
Кто-то весело поправляет его:

- Артист, вы хотели сказать.

Но конферансье, оказывается, не ошибся.

— Выступает    заслуженный — вы    сейчас    убедитесь в этом сами — радист вашего полка!

Он жестом приглашает его на сцену и добавляет:

— В последний час!

Все мы замираем от неожиданности. А радист откаш­ливается и прямо-таки с артистическими интонациями в голосе произносит:

— Войска  Ленинградского    и    Волховского   фронтов соединились, товарищи! Блокада прорвана!

Что тут начинается, описать невозможно.

— Ура! — кричит зал.  В овации участвуют и зрители и артисты. Наши ребята бросаются на сцену. Они хотят качнуть радиста, но тот своевременно исчезает за кули­сами, предпочитая остаться в добром здравии.

С концерта я прихожу несколько позже Дармограя и Дука. Они поджидают меня. Львов вызван к коман­диру полка. Дармограй в темном углу землянки кол­дует над чем-то. Вскоре на столе уже стоят три кружки и кое-какая закуска.

При свете коптилки мы пьем за победу, возглашаем «ура» городу на Неве. Когда же ребята ложатся спать, я достаю бумагу, карандаш, придвигаю к себе коптилку и пишу стихотворение «Ленинград». К утру оно готово. Отрывок из него Дук помещает в «боевом листке».

 

Победивший   в   яростном   сраженьи,

Выстоявший в муках и борьбе.

Город воли, мужества, терпенья,

Мир не знает равного тебе.

Снова ты в объятиях России,

И с тобою Родина поет.

С гордостью в высокой неба сини

Над Невой веду я самолет...

 

Блокада прорвана, но ожесточенные бои продолжа­ются. Фашистское командование спешно перебрасы­вает к Ленинграду всё новые авиационные части. С утра до вечера в районе Синявина идут тяжелые воздушные бои.

Накануне я сбил двухмоторный неприятельский мно­гоцелевой самолет МЕ-110. Машина загорелась в возду­хе, еле-еле перетянула через станцию Мга и упала близ деревни Горы. А сегодня вот новый нелегкий бой. Нас пятеро. Со мной Цапов, Шилков, Прасолов и Шестопалов. Иван Цапов и Николай Шестопалов отражают атаки истребителей, а мы втроем наносим удары по врагу. В какой-то момент у меня в прицеле оказывается МЕ-110. Открываю огонь. Правый двигатель вражеской машины дымит. Вспомнив, как учил молодых летчиков Матвей Ефимов, я кричу Прасолову:

— Бей, Петя, добивай его!

Он стреляет, и от «мессершмитта» летят моторные капоты. Объятый пламенем, он входит в свое последнее пике.

— Молодец! — говорю   я   Прасолову.— Пристраивай­ся, не отставай...

Вражеские истребители никак не хотят отвязаться от нас. Где-то вверху ведет бой пара Цапова. Неожиданно в наушниках раздается его на удивление спокойный голос:

— Так, еще один пошел...

И точно. Сбитый Цаповым истребитель МЕ-109 вин­том идет к земле.

Но за первой группой фашистских самолетов по­является вторая. Мы вклиниваемся в нее и, четко взаимодействуя, зажигаем еще один МЕ-110. Он долго мечется, сваливаясь то на правое, то на левое крыло. Но огонь есть огонь, и машина падает на землю.

Итак, уничтожив три самолета противника, наша пя­терка победно возвращается домой.

Сбил первый фашистский бомбардировщик Петр Прасолов, невысокий чернявый хлопец, с виду совсем еще мальчик. Ему двадцать лет, а он уже грозный во­енный летчик-истребитель. Петр смущен похвалами то­варищей и вместе с тем горд своей победой.

Все наши ребята дерутся с большим подъемом. Мою группу обычно сменяет в воздухе группа, возглавляемая командиром эскадрильи Семеном Ивановичем Львовым. В одном из боев он уничтожил МЕ-109, в другом, атакуя противника в паре с Петром Прасоловым, поджег МЕ-110. Еще через день Львов и Шилков сбивают два «мессера».

Дерзко воюют летчики третьей эскадрильи, которой командует отважный балтиец Дмитрий Татаренко. Напав на группу «юнкерсов» и отбиваясь от истребителей вра­га, они уничтожили в одном бою четыре бомбардиров­щика Ю-88 и без потерь вернулись домой.

Уже не первый вражеский бомбардировщик сбивает командир звена нашей эскадрильи Иван Цапов. Земляк комиссара Ефимова, уроженец земли Смоленской, Иван в бою очень напоминает Матвея Андреевича. Умный, расчетливый, беспредельно храбрый, он не раз выручал из беды своих товарищей. Выручил однажды и меня. Это была тяжелая воздушная схватка над линией фрон­та. Мы с сержантом Алексеем Пархоменко отражали атаки четверки «мессершмиттов». У Пархоменко недо­ставало боевого опыта, он часто отрывался от меня, но все же мы выдержали натиск фашистов. «Мессера» ушли. Но тут на смену им явилась четверка «фокке-вульфов». Они неожиданно ударили по самолету Алеши. Ма­шина его переломилась на две части и стала падать. Почти пятнадцать минут пришлось мне одному драться с четырьмя истребителями противника. Трудно сказать, чем все это закончилось бы, не приди мне на помощь Иван Цапов. Вместе с Сашей Шилковым он набрал вы­соту и со стороны солнца атаковал «фокке-вульфы». Че­рез минуту они потеряли одного из своих ведущих и, оставшись втроем, ушли восвояси.

Особенно тяжело пришлось в дни прорыва блокады Ленинграда молодым летчикам нашего полка. Помнит­ся, один из них, Юрий Шорин, допустил в полете ошибку и должен был посадить истребитель на фюзеляж. Не имея опыта такой посадки, Юрий ударился о прицел. На другой день лицо его так распухло, что не было вид­но глаз.

Наша четверка дежурила в тот день, соблюдая «го­товность № 1». Было холодно, и я попросил техника закрыть мою кабину чехлом. Через некоторое время кто-то постучал по фонарю. Как оказалось, стучал под­полковник Никитин. Он привел на стоянку молодых пилотов, чтобы я объяснил им, как следует садиться на фюзеляж, поделился с ними своим опытом.

Сидя в кабине, я рассказал все, что следовало, по по­рядку. Вспомнил, как мне самому доводилось приземляться в некоторых случаях. А приходилось по-разному: и на шасси, и без шасси, и на полусогнутые стойки, и на одно колесо.

- Ну как, поняли? — спросил я в заключение у ребят.

- Поняли,— ответили они хором.

- А понял ли товарищ Шорин?

Шорин раздвинул двумя пальцами опухшие веки пра­вого глаза и, глянув на меня одним оком, четко отве­тил:

— Так точно, понял, товарищ капитан!

Молодые летчики от души посмеялись над своим не­задачливым сверстником.

И именно в эту минуту последовал сигнал вылета. Техники  сдергивают с моего истребителя чехлы. Тол­пившиеся возле него ребята отбегают   в сторону,   и  я поднимаюсь в воздух. Вместе со мной летят Шестопалов, Шилков и Прасолов. В то время как мы набираем высоту, нам с земли передают по радио всего одно сло­во: «Колпино!» Что ж, понятно. Видимо, фашистская авиа­ция  угрожает  Ижорскому  заводу.  Я  разворачиваюсь  и вижу  приближающиеся  к  Колпину  фашистские самоле­ты. На подступах к городу в небе белеют шапки зенит­ных разрывов. Насчитываю   восемь   бомбардировщиков Ю-88 и столько же истребителей МЕ-109. А нас  всего четверо.  Причем  со  мной   идут  новички,   малоопытные летчики. Но пока фашисты соображают, что к чему, мы атакуем «юнкерсы». Молниеносный удар — и трех вра­жеских бомбардировщиков как не было. Два горят, тре­тий, медленно вращаясь, отвесно идет к земле.

Впрочем, стрелок атакованного мной «юнкерса» в по­следний момент успел дать очередь, и крупнокалибер­ные пули сорвали с моего истребителя капоты. Стрелка давления масла на моей машине показывает нуль. Ка­бину заполняет дым. Я смутно вижу, как падает «юн­керс», сраженный Шестопаловым. Об одержанной им победе кричит Шилков. А над нашими головами уже на­висли истребители врага. Я резко набираю высоту. Мимо проносится «мессершмитт». Доворачиваю истребитель и стреляю. Стреляю в дыму, почти вслепую.

— Отлично, командир, отлично! — кричит Шестопалов.— «Мессер» пошел к земле!..

Волей-неволей я должен выйти из боя. Прошу Шестопалова прикрыть меня. Мотор моего истребителя уже дает перебои, и ведомый отбивает атаки противника одну за другой. Ему еще нет двадцати, моему те­лохранителю Коле Шестопалову. И ему, конечно же, недостает боевых навыков. Но он компенсирует эту не­хватку дерзостью. Неторопливый на земле, в воздухе Николай метеором мчится навстречу врагу.

До аэродрома остается километров десять, когда мо­тор моей машины останавливается. В кабине становится тихо. Летящий рядом Шестопалов хорошо знает, что на наших новых истребителях ЛАГГ-3 нет аварийной си­стемы выпуска шасси. Коль уж мотор отказал, значит, остается садиться на фюзеляж. Николай спрашивает, как я себя чувствую.

— Отлично! Сейчас садиться будем! — кричу я ему. Вот и аэродром, а у меня еще остается небольшой запас высоты. Чтобы избавиться от этого излишка, я сва­ливаю машину в скольжение. Приземляюсь поближе к стоянке бомбардировщиков, высвобождая место для посадки остальных истребителей. Машина касается земли, подгибая две лопасти винта, и в последнее мгно­вение ползет на животе. За нею поднимается снежное облако.

К месту посадки мчится автомобиль. Я выхожу из ка­бины и вижу инженера Сергеева, техника Тараканова, полкового врача Петрова и нескольких сержантов-лет­чиков во главе с Шориным. Летчики удивленно смотрят то на меня, то на беспомощно лежащий на земле самолет.

— Ничего, ребятки, машину мы  починим! — говорит Сергеев.   Он   отдает   какие-то   распоряжения   технику  и шепчет мне на ухо: — Ну как, игра стоила свеч?

Я показываю ему два пальца.

- О,   поздравляю! — Инженер    трясет    мне   руку.— Слышь, Тараканов, командир двух рубанул.

- Вы  вон    кого   поздравляйте-то.— Я   обертываюсь к бегущему к нам Шестопалову.— Он и «юнкерс» успел сбить, и меня прикрыл. Если бы не он...

Все поворачиваются к нему.

— Вот отмеряет! Он и по земле-то словно на истре­бителе  летит,— говорит  кто-то  из  летчиков,    наблюдая, как длинноногий Шестопалов в шлеме, в унтах и в ко­роткой, не по росту ему куртке   поспешает к нам. Вот он останавливается, докладывает о выполнении задания, а сам не отрывает глаз от лежащего на снегу истреби­теля, от его согнутого винта.

— Как себя чувствуете, товарищ капитан?

- Нормально.

Шестопалов заговорщически поглядывает на меня:

— Носом в прицел не стукнулись, как некоторые во­енные?

Камушек брошен явно в огород Шорина. Он улавли­вает это, и по заплывшему лицу его растекается необид­чивая улыбка...

Колпино. Ижорский завод. От него всего несколько километров до переднего края. Его трубы дымят под са­мым носом противника и не дают фашистам покоя. Ви­димо, они знают, что завод кует оружие для фронта, и потому каждый день пытаются бомбить его. Над Колпином идут жестокие воздушные бои. Командующий за­крепляет этот «объект охраны номер один» за нашим полком.

Сегодня я снова сижу в кабине истребителя, ожидая сигнала вылета. Как всегда в таких случаях, клонит ко сну. И как всегда, едва сомкнешь глаза — начинают сту­чать по фонарю кабины. На этот раз стучит Дармограй, Откидываю назад фонарь:

- Что такое?

- Колпино бомбят.

- А почему нет ракеты на вылет?

- Не знаю,— пожимает плечами адъютант.— Я зво­нил на КП, но начальник штаба   говорит,   что   никакой команды не было. А по селектору прослушивается ругань! Шумят, запрашивают, почему нет истребителей.

- Запуск! — кричу я, и в ту же секунду техник сдер­гивает чехол с мотора.

- Воздух! — разносится по стоянке.

Через минуту мы уже над аэродромом. Я веду ше­стерку истребителей. Докладываю по радио командиру бригады полковнику Кондратьеву:

- Я — Пушка-46, иду на цель.

- Скорей! — кричит    Петр   Васильевич.— Вижу   вас, снижайтесь.  По  курсу  впереди  заходит  последняя  чет­верка «юнкерсов»!

Мы немедля перехватываем эту четверку. Пару Ива­на Цапова я посылаю наверх, чтобы она прикрыла нашу атаку. «Юнкерсы» переходят в пикирование, но они еще не сбросили бомб. Истребителей противника не видно. Догоняю ведущий «юнкерс» уже на пикировании. Вижу, как растет в прицеле вражеская машина, как ме­чется в своей кабине верхний стрелок. Ему мешает ве­сти огонь из пулемета высокий киль бомбардировщика. Стрелок боится повредить хвостовое оперение своей ма­шины и бьет мимо меня. Каких-то полсотни метров от­деляют мой истребитель от «юнкерса». Я нажимаю на общую гашетку и, убедившись, что бомбардировщик загорается, отваливаю в сторону и набираю высоту. Вра­жеская машина вместе с грузом бомб идет к земле.

Мои друзья разделались с остальными тремя «юнкерсами» и следуют за мной. Теперь мы в небе одни. Фашистские истребители почему-то не появляются. Меж­ду тем у нас на аэродроме (об этом мы узнаем после приземления) складывается странная ситуация. С опо­зданием на четыре минуты на КП полка поступает теле­фонограмма: «Дежурную шестерку — в воздух!» Под­полковник Никитин, схватив ракетницу, пулей выскакива­ет из землянки. Но на поданный им сигнал никто не реагирует. Не слышно гула запущенных моторов. Не видно ни выруливающих, ни взлетающих самолетов.

Как нам позже рассказывали, командир полка спу­стился в землянку и позвонил по телефону в эска­дрилью:

- Где самолеты? Почему Каберов не вылетает?

- Шестерка уже улетела,— взволнованно отозвался Дармограй.

- Как улетела? Куда? Почему без команды?

- Минут шесть назад она ушла на Колпино и уже ведет бой.

Командир вытер пот со лба.

— Да, но кто Каберова послал и точно ли, что он по­вел истребителей на Колпино?

Капитан Дармограй объяснил все по порядку, и Ни­китин больше ни о чем у него не спрашивал. Он вклю­чил приемник, услышал наши голоса и немного успоко­ился. Когда же мы приземлились, командир встретил нас на стоянке. Я вышел из кабины и хотел было, как положено, доложить ему о выполнении задания. Но он взял мою руку и крепко пожал ее:

- Ну, знаешь... А впрочем, спасибо, молодцы!.. В обстановке такой напряженности и ответственности взлететь без команды с КП... Только вот почему нам вовремя не сообщили об этом деле?..

На командном пункте надрывно звонили телефоны. Начальство выясняло, почему поздно вылетели истреби­тели, кто виноват в задержке. Ответ держали связисты. Это была их вина. Нам за решительные действия коман­дование ВВС объявило благодарность.

Итак, блокада прорвана. Из Москвы в Ленинград че­рез Вологду и Шлиссельбург проследовал первый поезд. Фашисты выдохлись. Уже несколько дней подряд в воздухе нет их самолетов. А вообще в январе и фев­рале, хотя погода нас в это время не баловала и многие дни были нелетными, две наши эскадрильи сбили два­дцать четыре вражеские машины. Мы потеряли в боях трех молодых летчиков — А. Пархоменко, В. Андрющенко и А. Лобко, героически сражавшихся в небе Ле­нинграда.

С Карельского перешейка мы снова возвращаемся на Ораниенбаумский плацдарм. Семен Львов в начале февраля сдает мне дела и готовится лететь в Москву. Он будет работать в главной инспекции авиации Воен­но-Морского Флота. Молодежь с уважением поглядывает на Семена Ивановича. Орден Ленина и три ордена Красного Знамени украшают его грудь. Около тридцати самолетов сбил он в боях за город Ленина.

В день его отлета мы сидим на командном пункте в окружении молодых летчиков и вспоминаем минувшие дни.

Наступает час расставания. Семен собирается в путь, прощается с нами. И в это время ко мне подходит командир полка:

- Собирай восьмерку. Через десять минут пойдешь на прикрытие войск в район Синявина.

- Да, но у меня только семь летчиков,— говорю я.

- Разреши,  я пойду восьмым,— немедленно откли­кается Львов.— Слетаю последний разок, врежу фашистам как следует, отведу душу, а потом уж в Москву подамся.

- Брось-ка  ты,— возражаю   я.— У  тебя   уже  доку­менты в кармане. Ты уже, считай, в Москве. А тут все-таки война.

- Ерунду   какую-то   говоришь! — обижается   Семен.

- Пусть сходит,— соглашается командир полка.— Он же тебе помочь хочет.

— Я парой с кем-нибудь в сковывающую группу, — подсказывает   мне   Львов.— А   ты   командуй   всем   па­радом.

Он раскрывает чемодан, вытаскивает уложенный туда шпемофон, надевает его. Мы идем к самолетам, под­нимаемся в воздух и некоторое время барражируем возле Синявина. Сначала противник не показывается. Потом мы замечаем идущий в сторону Ленинграда двух­моторный «дорнье». Он идет выше вас.

- Семен! — кричу я по радио Львову.— Видишь?

- Вижу!

- Действуй!

- Есть!

Семен набирает высоту. Проходит несколько минут, и атакованный им вражеский самолет-разведчик падает, переломившись надвое, в районе Ивановских порогов, на северном берегу Невы.

Спокойно, как ни в чем не бывало, Львов доклады­вает мне, что задание выполнено, и занимает свое место в боевом порядке истребителей.

После посадки мы еще раз тепло прощаемся с Се­меном Ивановичем. Провожать его выходит вся эска­дрилья. Он машет нам из кабины У-2. Машина берет курс на Ладогу, откуда она пойдет на нашу тыловую базу, чтобы дозаправиться, а уж потом — в Москву.

И еще два характерных эпизода, оставшихся в моей памяти от той поры.

3 января 1943 года один из фашистских летчиков на истребителе «Фокке-вульф-190» должен был пройтись над Ладожской ледовой трассой. А незадолго до этого он велел своему механику отрегулировать работу отрыв­ного механизма пушек, стрелявших через винт. Над Ла­догой пилот, видя идущие по льду машины, поймал их в прицел и нажал на гашетки. В то же время снаряды неудачно отрегулированных пушек отрубили все лопа­сти винта. Мотор взвыл, машину затрясло, и летчику ничего не оставалось, как посадить ее на фюзеляж тут же, возле самой дороги. Разумеется, гитлеровец оказался в плену. Его самолет был доставлен на Комендантский аэродром Ленинграда. 4 февраля вечером нас, летчиков-истребителей, привезли на этот аэродром познакомить технической новинкой противника. Пленный через переводчика давал объяснения. Это был среднего роста, молодой, энергичный брюнет. Он бойко отвечал на наши вопросы, касавшиеся особенностей машины, и сам рас­сказал, как подвел его механик.

— Наверно, он  коммунист,— сказал летчик.

Мы по очереди занимали место в кабине «фокке-вульфа», рассматривали оборудование. Что и говорить, машина была неплохая. Высокие стойки шасси, электри­ческое управление. Звездообразный мотор. Бронирован­ное стекло перед прицелом и толстая бронеспинка с за­головником отлично защищали летчика. Но обзор из ка­бины при закрытом фонаре был довольно-таки ограниченным.

- Машина скоростная,— утверждал ее бывший хозя­ин.— Сбить этот самолет в воздухе невозможно.

- Поживем — увидим! — посмеиваясь,  говорили  ре­бята.

Прошло немного времени, и в воздушных боях про­тив фашистских авиаторов советские летчики доказали уязвимость «Фокке-вульфа-190».

Ну, и в заключение случай совсем иного характера.

Вскоре после ознакомления с новым немецким само­летом мы были приглашены на премьеру спектакля «Раскинулось море широко».

Не раздеваясь, в полной летной форме, в меховых унтах, занимаем мы места в зрительном зале Ленинград­ского государственного академического театра драмы имени А. С. Пушкина. И вот идет уже второй акт музы­кальной комедии. Артисты играют превосходно. Но не­ожиданно голоса их начинает заглушать грохот взрыва­ющихся бомб и снарядов. Противник предпринимает воздушный налет и артиллерийский обстрел одновре­менно. Занавес закрывается. На авансцену выходит ве­дущий спектакля:

— Как быть, товарищи? Пойдем в убежище или бу­дем продолжать спектакль?

В зале раздается гром аплодисментов. Зрители вста­ют.

— Продолжать спектакль!..

Это забыть невозможно. Видавшие виды на войне, мы были поражены героизмом актеров и заполнивших зал полуголодных людей — изнуренных блокадой граж­дан города на Неве.

— Продолжать представление!..

Что могло быть выше подобной оценки спектакля и пьесы! Созданная в неимоверно трудных условиях Всеволодом Вишневским, Александром Кроном и Всеволо­дом Азаровым, она нашла достойных исполнителей и благодарных зрителей.