И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 44

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ЛА-ФЮНФ ИН ДЕР ЛЮФТ

 

С вечера подготовил удочки, а чуть свет — бегу к речке. Утро выдалось теплое. В синем небе ни облачка. Шагаю вдоль берега по тро­пинке, вьющейся среди высокой травы и кустарника. Ша­гаю и думаю: как хороша наша земля, наша природа! Какое благоухание вокруг! Окидываю взглядом луга, зеленеющие на полях посевы, лес, мирно спящую за ре­кой деревню. Такое впечатление, будто я один во всем мире.

Давно ли уши закладывало от пушечного и пулемет­ного грома? И вдруг такая благодать! Мы снова на на­шей тыловой базе, более чем в двухстах километрах от Ленинграда.

  Спускаюсь к реке. Осока колышется над водой, чер­неет большая коряга. Прикидываю: тут   наверняка   есть окунь. А если окунь клюет, то... Нет, не буду дразнить рыбацкое счастье!.. И вот уже стоят, будто дивятся че­му-то, качая белыми головками, поплавки. Неужели нет клева? Поднимаю одну из удочек. Червяк в порядке, а рыба не   идет.   В   чем   дело?   Ладно,   попробую   еще. Глядь — а второго поплавка нет. Хватаю   удочку,   а   на крючке ерш! Ах ты чудо сопливое, напугал-то как! Я-то думал... Ну ладно, на безрыбье и ерш — рыба. Но тут и второй поплавок идет ко дну. Тяну удочку. Есть на ней что-то, есть! Подтаскиваю к берегу. Вот он, окунь-то, хо­рош! Беру нового червячка, и даже руки дрожат от вол­нения. «Скорей забрасывай! — тороплю   я себя.— А   то ведь отойдет окунь-то!..» И опять кто-то повез поплавок. Теперь он уже вприсядку пляшет на воде, ходит ходу­ном то к берегу, то от берега. Нет, не уйдешь! Подсе­каю и тащу. Голавль! Да какой крупный! Перья красные, сам — серебро. Бросаю его на берег и опять закидываю удочку. Забываю обо всем на свете.   А   часы   бегут,   и стрелки уже торопят меня. Жаль, что мало времени, а то бы можно хорошо порыбачить. Шесть голавлей и два окуня. Ну и ерш, конечно. Только вот положить добычу некуда. Корзину оставил дома. Ничего, выстилаю фураж­ку травкой, складываю в нее улов и иду домой.

- А ну, встречайте   рыбака,   засони! — поднимаю   я Дармограя с Дуком.— Так и царство небесное проспать можно. Погода-то какая! А природа-то здесь!..

- Вот   это    улов! — восторгается,    протирая    глаза, адъютант.— Евгений, подымаюсь — рыбу чистить. Уху варить будем!..

Они встают, а мне уже не до ухи. У командира и на отдыхе, как говорится, забот полон рот. Начальство то­ропит нас принимать новые самолеты — великолепные, прошедшие боевую проверку истребители ЛА-5. Пред­стоит освоение новой техники, а времени на это дело в обрез. К тому же подполковник Никитин в отъезде. Мне приказано остаться за него. Начальник штаба полка Дмитриевский успокаивает меня: «Все будет хорошо». Конечно, все будет хорошо. Но надо как следует пора­ботать, чтобы так было.

Истребители, купленные на средства трудящихся Во­логодской области, прибывают на наш аэродром. Побле­скивая свежим лаком, две эскадрильи ЛА-5 и эскадрилья ЯКов выстраиваются в ряд на стоянке. Не самолеты — мечта! Получена приветственная телеграмма от председателя Вологодского горисполкома, а делегации, упол­номоченной передать нам по акту истребители, все нет и нет. Мы не можем ждать и приступаем к тренировоч­ным занятиям. Вскоре новые машины освоены. Эскад­рилья капитана Виктора Терехина на ЯКах улетает на фронт. Через неделю, 18 июля 1943 года, остальные две эскадрильи — капитана Дмитрия Татаренко и моя — поки­дают тыловую базу. Подполковник Никитин возвратил­ся из отпуска и тоже летит с нами.

Летим без посадки до самого Ленинграда. Идем над Финским заливом до острова Лавен-сари, что в переводе с финского означает «остров Счастья». Неделю назад здесь приземлилась эскадрилья Виктора Терехина.

На Лавен-сари мне довелось провести около двух дней. Затем меня вызвал подполковник Никитин.

— Возьми с собой ребят покрепче,— сказал он.— Пойдешь на остров Сейскари. Будешь работать со штур­мовиками ИЛ-2.

Кого же взять? Беру с собой Сашу Шилкова, Нико­лая Шестопалова, Петра Прасолова, Николая Мокшина и Алексея Баранова. Вскоре наша группа уже на новом месте. Оставшихся на Лавен-сари летчиков возглавляет Иван Цапов, мой заместитель.

Приземлившись на Сейскари, мы наносим визит ко­менданту острова. Через некоторое время докладывают о своем прибытии наши техники, совершившие морское путешествие на катере. Мы устраиваемся, знакомимся со штурмовиками. Командует ими капитан Михаил Ро­манов. Среднего роста, далеко не атлетического сложе­ния, но очень решительный, волевой и энергичный чело­век, он рассказывает нам об обстановке в районе ост­рова, показывает следы налета бомбардировщиков про­тивника. Минувшей ночью они сбросили на Сейскари около двухсот зажигательных бомб. Одна из них попала в штурмовик. Машина загорелась и взорвалась. По­гибли два связиста, бросившиеся тушить пожар.

Василий Черненко, командир разведывательного зве­на эскадрильи Терехина, с утра оседлал свой ЯК, облетел весь островной район Финского залива и приземлился на нашем аэродроме.

- Здорово, Игорек! — подходит ко мне Черненко.— Это я, Вася, с работы пришедши,— говорит он, верный своей манере шутить по всякому поводу. Подняв с зем­ли щепочку, Вася вычерчивает у моих ног силуэты бли­жайших к нам островов.

- Вот  это   Гогланд,    а   это   Большой   Тютерс.   Тут идут в Финляндию два вражеских сторожевых корабля. Вы    сможете   их    перехватить,    если    подниметесь    немедленно.

Мы с Васей идем к капитану Романову. Он посылает в район Гогланда и Большого Тютерса восьмерку штур­мовиков в сопровождении шестерки наших «лавочкиных». Едва взлетев, мы уже различаем цель. Два фашист­ских корабля идут курсом на Котку. Они идут одни, без авиационного прикрытия. Разумеется, авиаторы против­ника знают, что схватка с нашими истребителями не су­лит им ничего хорошего. Они познакомились с истреби­телями ЛА-5, когда на них летали здесь гвардейцы 4-го авиационного полка. Похоже на то, что фашистские лет­чики избегают теперь встреч с «лавочкиными». На рас­свете или под вечер они неожиданно по-разбойничьи налетают на наш аэродром. Но стоит нам подняться в воздух, как эфир заполняют панические крики: «Ах-тунг, ахтунг, ла-фюнф ин дер люфт!» («Внимание, вни­мание, ЛА-5 в воздухе!»). Однако на этот раз кричать некому. Наша группа уже подходит к цели.

Зенитки бьют с кораблей по штурмовикам. Но те пи­кируют, не обращая внимания на зенитный огонь. Охва­ченный пламенем головной корабль поднимает нос и погружается в воду. Он исчезает мгновенно. Бездна буквально проглатывает его. Другой сторожевик еще наполовину торчит из воды, как поплавок. Вокруг него снуют шлюпки.

Наблюдая эту впечатляющую картину, я думаю о му­жестве наших летчиков-штурмовиков, сумевших преодо­леть огонь зениток и нанести столь точный удар по ма­неврирующим кораблям. А ведь на их самолетах нет прицела для бомбометания. Тут нужны и глазомер, и отвага, и опыт. Все это есть у наших боевых друзей, уче­ников и соратников Антона Карасева и Нельсона Степаняна.

Вот и второй вражеский корабль скрылся под водой.

Штурмовики собираются в группу. Считанные мину­ты — и мы уже у себя дома, на новом аэродроме. Го­рячо поздравляем капитана Романова и его подчинен­ных с удачной штурмовкой.

— Друзья!    А    ведь    сегодня    двадцать    четвертое июля — День Военно-Морского Флота, наш праздник! —  говорит парторг эскадрильи техник звена А.Снигирев.

И все мы дружно кричим «ура» по случаю праздника и победы над врагом, которая нами только что одержа­на. И соседний лес тоже кричит «ура» голосом гулкого эха.

Еще только десять часов утра, а солнце уже успело прогреть землю и воздух. Я иду к заливу купаться. На берегу меня догоняют Снигирев, техник по вооружению Самойлов и кто-то из летчиков. Они хватают меня и, как котенка, подбрасывают вверх. В чем дело? Я отбрыки­ваюсь. Но ребята подкидывают меня еще выше.

- Черти! Уроните — разобьете. Будет ЧП...
Но они не унимаются.

- Тогда скажите хотя бы, что это значит!

— Это значит, что мы поздравляем тебя со званием Героя Советского Союза!

Снова на весь остров гремит горластое «ура».

- Вы шутите?

- Нет, не шутим.

- А вы не ошиблись?

- Нет, не ошиблись. Передано по радио. Три новых Героя: ты, Семен Львов и Дмитрий Татаренко.

- Тогда и за них надо «ура»,— предлагаю я.

Накричавшись до хрипоты, мы возвращаемся на аэро­дром. Я иду как во сне. Верится и не верится. А на аэро­дроме уже получено еще одно радостное сообщение. Его принесли газеты с опубликованным в них празднич­ным приказом командующего. Большая группа наших тружеников аэродрома награждена орденами и меда­лями. Это уже не первые их награды. Техникам Коро­вину и Андрианову будут вручены ордена Красной Звез­ды, Линнику (все мы по-прежнему называем его дядей Володей) — орден Отечественной войны первой степени. Орденом Красного Знамени   награжден   мой   ведомый Николай Шестопалов.

Важным событием отмечен и следующий день. Тех­никам Евсееву, Баранову и нашему писарю Дуку объявлено, что они едут учиться в летную школу. Это не было для нас неожиданным. Еще на тыловой базе, когда мы получали новые самолеты, поступило указание команду­ющего ВВС выявить в полку лиц, окончивших аэроклубы, проверить, достаточно ли хорошо владеют они техни­кой пилотирования, и оформить на них необходимые до­кументы. Я проверял летные навыки Баранова и Евсеева. Самолет У-2 они водили отменно. В ту же пору взмолил­ся передо мной Женя Дук:

- Товарищ командир, научите меня летать.

- Легко сказать — «научите»!

- Но вы же обещали...

В общем, посадил я Женю в кабину. Сделали мы две­надцать полетов по кругу и два полета в зону (выпол­няли фигуры пилотажа). Потом я сказал Жене, чтобы он летел самостоятельно, а сам затаился, спрятался в пе­редней кабине. Дук уверенно поднялся в воздух, сделал круг и сел. Радости его не было границ.

Оформляя на Женю документы, я написал в них, что в 1938 году он учился в Ленинградском техническом аэроклубе, не закончил его, но «техникой пилотирования владеет». Написал я также, что обучение его «желатель­но начать на самолете У-2». Заранее скажу, что Женя был принят в Ейское училище, так же как Евсеев и Ба­ранов.

А в тот памятный для всех нас день 25 июля 1943 го­да мы устроили трем нашим товарищам теплые проводы. Они уехали, а мы остались на острове Сейскари и про­должали воевать. Сопровождая штурмовиков, Саша Шилков сбил три вражеских истребителя, Петр Прасо­лов— два, Николай Шестопалов — один, Алексей Бара­нов уничтожил Ю-88. Этот «юнкерс» прилетел к нам без истребителей. Время шло к вечеру, но было еще свет­ло. Младший лейтенант Баранов (однофамилец уехав­шего учиться техника) нес боевое дежурство. Он под­нялся в воздух и, что называется, на глазах у нас отпра­вил фашиста к праотцам.

Не могу не рассказать еще об одном любопытном случае, имевшем место в дни нашего пребывания на острове Сейскари.

Как-то я был срочно вызван в штаб. За несколько ми­нут до вылета ко мне подошел работавший у нас авиа­ционный инженер. Он осуществлял так называемую до­работку на двигателе АШ-82. Все, что надо было сделать на Сейскари, инженер сделал. Теперь он просил отпра­вить его на Лавен-сари. Но у нас не было двухместного самолета.

- Вот разве что на истребителе,— говорю я.— Пожа­луйста, через шесть минут будете там.

- Вы смеетесь, товарищ капитан,   а   я   серьезно,— обиделся инженер.

- Нет, почему же? Я тоже серьезно,— говорю я.— Ложитесь под тягу управления, только руками за нее не беритесь.

Инженер посмотрел на меня, подумал и решительно шагнул к самолету. Это был высокий, сухощавый чело­век в коричневом костюме и в тапочках. С трудом про­тиснулся он в люк, кое-как развернулся там и лег. Я сел в кабину, запустил мотор, посмотрел сквозь заднее бронированное стекло. Видны были только ноги в белых но­сках и тапочках. В воздухе я еще раз взглянул на своего пассажира. Он лежал спокойно, не шевелясь. Самолет шел над самой водой. Приближаясь к аэродрому Лавенсари, я увидел над ним четверку МЕ-109. Они уже пики­ровали, пытаясь атаковать стоявшие на площадке само­леты. Я помешал им, и «мессершмитты» стали набирать высоту. Потом два из них пошли на меня, а два опять попытались нанести удар по нашим дежурным самоле­там. Волей-неволей мне пришлось завязать бой с ними. В удобный момент я открыл огонь по одному из вражеских истребителей, и он, задымив, ушел в на­правлении Кургаловского полуострова. Между тем в воз­дух поднялось звено ЯК-1, и три остальных «мессершмитта» также поспешили на свой аэродром.

Взволнованный боем, я приземлился, зарулил, пере­дал самолет технику и ушел в штаб. И вот, помнится, разговариваем мы с командиром, а в землянку вбегает матрос:

— Товарищ подполковник, обнаружен какой-то неизвестный.

Никитин удивленно поглядел на матроса:

- Но где же он?

- Там... Мы нашли его в самолете товарища капитана.

Только тут я понял, в чем дело, и с разрешения ко­мандира возвратился на стоянку. Мой пассажир, о су­ществовании которого я непростительно забыл, пере­жив горячку боя, стоял под охраной вооруженного мат­роса. Волосы инженера были растрепаны. Лицо его покрывала бледность. Должно быть, и у меня в ту мину­ту был не менее жалкий вид. Я пытался что-то объяснить инженеру, просил у него прощения. Придя в себя, он не без юмора рассказал обо всем, что пережил, и мы от души посмеялись. Потом я привел его в штаб, предста­вил командиру полка, и мы еще раз, теперь уже вместе, рассказали всю эту забавную историю.

Никитин сказал что-то укоризненное по моему адре­су. Я чувствовал себя виноватым. Но все обошлось. Ин­женеру было предложено отдохнуть. А меня ожидало нечто совсем неожиданное. Я должен был сдать эскад­рилью и отправиться в Москву, в распоряжение главно­командующего военно-морской авиацией генерал-пол­ковника С. Ф. Жаворонкова.

Приказ есть приказ, и 18 августа 1943 года, в День авиации, я покидаю полк. Эскадрилью я передал Ивану Ивановичу Цапову. Он выстраивает ее. Передо мной сто­ят недавние сержанты-летчики, ныне уже младшие лей­тенанты. У каждого на груди боевой орден. Ордена и медали сияют на гимнастерках техников и младших спе­циалистов.

— До свидания, товарищи! Спасибо вам за дружбу, за боевое умение и мужество.— Голос мой срывается (нервы, нервы — раньше я как-то не замечал этого).— Помните, всегда помните о тех, кто не вернулся с бое­вого задания. Терпеливо учите новичков. Не забывайте чапаевское правило, которому мы всегда были верны: «Сам погибай, а товарища выручай». Желаю вам всем дойти до светлого дня победы над фашизмом...

В полете меня сопровождают Саша Шилков (теперь он заместитель командира эскадрильи) и мой постоян­ный ведомый Коля Шестопалов. Мы делаем круг над островом, на большой скорости проносимся над стоян­кой и «горкой» поднимаемся в голубое балтийское небо.

Перед самым Кронштадтом Шилков и Шестопалов по моему сигналу уходят в обратный путь. До свидания, друзья! Я смотрю им вслед. Когда-то еще мы встре­тимся?

В штабе соединения меня принимает новый коман­дир дивизии подполковник Корешков. Я рассказываю ему о положении дел на островах.

- Что ж, за добрые дела островитян можно и ды­мок пустить.— Он достает свой портсигар: — Кури.

- Спасибо, не курю, товарищ подполковник.

- Так и не научился? А помнишь, как мы закурили за твой первый орден?

- Помню, товарищ командир. Вы тогда мне еще па­пиросу за ухо положили и сказали, чтобы   я   потом   за второй орден дымок пустил.

- Ну и как, не ошибся я насчет второго-то ордена? Вот так,— говорит Корешков, глубоко затягиваясь, и вы­пускает кольца сизого дыма.

В это время звонит телефон, и командир снимает трубку. Я осматриваю его скромно обставленный каби­нет. На стене слева от меня висит портрет в черной рам­ке. С портрета смотрят живые, задумчивые глаза Петра Васильевича Кондратьева. Каким замечательным чело­веком был он, полковник Кондратьев. Четыре прямо­угольника в петлице и Золотая Звезда Героя на груди. Меньше чем за два года прошел он путь от командира эскадрильи до комбрига. А 2 июня 1943 года, в день, когда 61-я авиабригада была переименована в 1-ю гвар­дейскую истребительную авиационную дивизию, ее ко­мандир погиб...

Корешков заканчивает телефонный разговор.

— Так вот я и говорю.— Он выходит из-за стола.— Пришла пора поздравить тебя с золотой звездочкой.— Командир дивизии  крепко пожимает мне руку.— А по секрету могу сообщить, что награда твоя уже привезена из Москвы. Сейчас на истребителе перелетишь на «пя­тачок». А вечером член Военного совета на торжествен­ном собрании по случаю присвоения 57-му штурмовому полку  гвардейского  звания  вручит  тебе  орден  Ленина и Золотую Звезду Героя. Так что не задерживайся. Зав­тра возвратишься сюда, и мы на У-2 отправим тебя в Вологду. Неделю дома, а потом в Москву к Жаворонкову,

Не буду подробно рассказывать о получении награ­ды. Скажу только, что волновался я на этом вечере, как не волновался ни в одном из боев. Скромный товари­щеский ужин, на котором контр-адмирал Н. К. Смирнов вручил мне орден Ленина и Золотую медаль Героя Со­ветского Союза, прошел в обстановке удивительной сердечности и теплоты. Кто-то принес мне баян. Были пес­ни, была пляска, были задушевные речи и добрые на­путствия.

А назавтра мы снова встретились с подполковником Корешковым, и он, еще раз поздравив меня, подержал на ладони мою звездочку, как бы пробуя ее на вес.

— Порядок! И нельзя не закурить по такому случаю. Не забыл, как дым-то пускать из носа?

Мы взяли из его портсигара по папиросе и закурили. И я, конечно, закашлялся.

— Тоже мне герой! На войне курить не научился.

В это время к нам подошел невысокого роста офицер:

Товарищ подполковник, машина готова, можно ле­теть.

- Знаете друг друга? — Корешков   перевел   взгляд с Саблина на меня.

- Знаем.

Я вспомнил, как однажды в дикую штормовую пого­ду старший лейтенант Саблин ночью доставил нам на ост­ров почту. Мы уговаривали его остаться, заночевать, но он улетел к соседям («Там тоже ребята ждут писем»).

Вскоре я уже летел на самолете У-2, управляемом Саблиным, в родную Вологду.

Как всегда, дни побывки в родных краях промельк­нули быстро. Согласно предписанию я через неделю прибыл в Москву и явился на прием к командующему ВВС Военно-Морского Флота генерал-полковнику С. Ф. Жаворонкову.

- Так вот  вы   какой,  капитан Каберов! — меряя меня взглядом, сказал   он   с улыбкой,   после того как   я ему представился.— А мне почему-то вы   виделись   бо­гатырем.

- Что делать, товарищ генерал! Не удался ростом.

- Ничего, зато кое в  чем   другом   удались.   Сади­тесь.— Он указал на кресло. Первым, на что я обратил внимание в кабинете   Жаворонкова,   был   фотопортрет полковника Кондратьева — точно  такой  же, какой я ви­дел у нашего комдива.

Наша беседа была непродолжительной. Жаворонков сообщил мне, что отныне я летчик-инспектор Ейского авиационного училища. Моя просьба оставить меня на фронте была вежливо выслушана и твердо откло­нена.

— Повоевали, товарищ Каберов, и хватит,— сказал генерал.— В вашем боевом опыте нуждается молодежь. Позаботьтесь о том, чтобы курсанты, обучаясь, чувст­вовали себя как бы в боевой обстановке. Мы отправили в училище трофейный истребитель «Мессершмитт-109». Вам придется полетать на нем. Всего доброго, товарищ Каберов!..

На этом можно было бы и завершить мою книгу, по­тому что вплоть до дня победы над фашистской Гер­манией мне больше не довелось участвовать в боях. После года работы в Ейске я был послан на высшие офи­церские курсы, а потом получил назначение на Дальний Восток. В послевоенное время закончил Военно-воздуш­ную академию. Командовал полком, летал на чудесных реактивных истребителях.

Все это было захватывающе интересным. Но в по­следней главе своих воспоминаний я позволю себе рас­сказать лишь о двух мирных днях, которые всколыхнули в моей памяти все пережитое на войне.