И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 5

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

НА ТО ОНИ И ДРУЗЬЯ

 

Было еще светло, когда над аэродромом по­явился наш двухмоторный транспортный са­молет ЛИ-2. К тому времени боевой день летчиков уже подошел к концу. Мы решили искупаться спустились к реке, Но только я вошел в воду как услышал крик:

— Лейтенанта Каберова к командиру!

Надевая на ходу комбинезон, бежал я к эскадрильской землянке. В это время два истребителя взревели моторами и, обдав меня пылью, прямо со стоянки по­шли на взлет. Майор Новиков с явным нетерпением ожи­дал моего прихода.

- Видишь ЛИ-2 над аэродромом?

- Вижу, товарищ майор!

- Это самолет командующего. Приказано сопровож­дать его до Таллина. Взлетели Халдеев и Сухов. Ты пой­дешь третьим. В Котлах дозаправка. Пулей в самолет — и в Котлы!

- Есть!

Я бросился к своей машине. Мой новый техник Грицаенко (Володю Дикова перевели в другую часть) уже запустил мотор. Моторист Алферов с ходу накинул на меня парашют, помог пристегнуть нижние лямки. Се­кунда— и я в кабине, вторая — и, поднимая пыль, ма­шина тронулась с места. В этот момент я услышал, что кто-то стучит по крылу, и остановился. Стучал Алферов. К самолету бежал командир.

- Баки, баки подвесные! Где они у вас? — донеслось до меня.

- Так   ведь   у   нас   «эресы»   стоят,— стал   объяснять техник,

- Быстро на мою машину! — сказал майор.

Техник командирского самолета Кирилл Евсеев не­медленно запустил мотор. Я с ходу занял место в ка­бине на уложенном в сиденье парашюте, не привязыва­ясь, дал газ и пошел на взлет. На разбеге непрогретый мотор чихнул, затем вдруг умолк, или, как говорят авиа­торы, «обрезал», но тут же снова «забрал», взял пол­ные обороты. Машина оторвалась от земли в самом конце аэродрома, едва не задев колесами за высокие кусты. У меня даже пот на лбу выступил. Впрочем, все обошлось благополучно. Я набрал высоту, развернулся над лесом и взял курс на Котлы.

Самолета ЛИ-2 и наших истребителей не было видно. Должно быть, командующий авиацией Балтийского фло­та генерал М. И. Самохин спешил и дорожил каждой минутой. В Котлах я приземлился, выскочил из кабины и сразу же побежал к самолету Халдеева. И он, и Су­хов уже заправили свои машины. Заправился и ЛИ-2. Выруливавший для взлета Халдеев, увидя меня, остановился. Пересиливая гул моторов, он крикнул мне, каким маршрутом лететь и какую держать высоту.

Догнал я группу над Усть-Нарвой. Самолет команду­ющего шел низко над водой, возле самого берега, ист­ребители — чуть сзади, на высоте четырехсот метров. Я пристроился с правой стороны, показал знаками лей­тенанту Халдееву (он был старшим группы), что у меня все в порядке, и стал вести наблюдение.

Со стороны Финляндии в море показались две еле заметные точки. Сначала я принял их за наши катера, прикрывающие подступы к островам. Но прошли счи­танные секунды, и точки укрупнились и явно приблизи­лись. Не самолеты ли это? Непонятно только, почему они идут как бы по воде, хотя следа и не оставляют. Я вы­двинулся слегка вперед и движением машины показал Халдееву на подозрительные точки. Он тоже стал бес­покойно вглядываться в море, но, видимо, ничего не об­наружил.

Заходящее солнце мешает наблюдению. Но я уже присмотрелся и ясно различаю, что со стороны залива идут самолеты, и, конечно же, вражеские. Медлить нель­зя ни секунды. Они могут увидеть самолет командующе­го, и тогда... Резким полупереворотом бросаюсь вниз и даю очередь из пулеметов. Истребители противника на огромной скорости делают «горку», и очередь проходит мимо. Неудача несколько обескураживает меня. Между тем «Мессершмитты-109» (я вижу их впервые) пересе­кают береговую черту и исчезают в просветах облаков.

Мои друзья сбрасывают подвесные баки, быстро на­бирают высоту и скрываются за растекающимися вечер­ними облаками. Я спешу за ними. Но что это? Где рычаг сброса баков? Рука нащупывает лишь кронштейн с осью да навернутую на ее конец гайку. Рычага нет. Он снят. Хочется кричать от возмущения. Как сбросить баки? По­чему техник Евсеев перед вылетом ничего не сказал мне об этом? Меня охватывает тревога. Ведь друзья ве­дут бой. Я должен быть там, с ними. А командующий? Что, если фашисты заметили его? Еще и еще раз прове­ряю рычаги и кнопки. Все имеет свое определенное на­значение и к сбросу баков не относится.

Даю полный газ. Машина с трудом набирает высоту. Надежда сбросить баки не оставляет меня ни на мгно­вение. Я лихорадочно осматриваю кабину. На высоте тысячи метров из-за облаков вываливается вражеский истребитель. Разворачиваюсь и пытаюсь зайти ему в лоб. Но он делает надо мной «горку» и, перевернув­шись, как коршун, бросается вниз. Успеваю ввести ма­шину в скольжение. Дымная пулеметная трасса прохо­дит мимо, сознание работает быстро. Понимаю, что по­ложение мое не из приятных, и внимательно слежу за «мессершмиттом».

Выйдя из атаки, фашист повторил маневр и опять метнулся ко мне, Он снова дал очередь, но и она про­шла мимо. Две неудачные атаки, видимо, разъярили моего противника. Уже не делая «горки», он круто ввел машину в вираж. Я поступил так же. Это было вроде бы выгодно мне. Радиус виража у моего самолета мень­ше, чем у «мессершмитта». Хорошо бы зайти ему в хвост и нанести удар сзади. Но баки, проклятые баки! Из-за них я не могу создать необходимый крен.

Неожиданно резкий удар сотряс машину. Такое впе­чатление, будто по обшивке стеганули кнутом. Самолет накренился. Восстановив положение, я увидел, что в пра­вой плоскости зияет большая дыра. Вражеский истре­битель метеором пронесся надо мной, а через несколь­ко секунд ударил вторично. Мой самолет перевернулся через крыло, сорвался в штопор. С большим трудом уже у самой земли удалось прекратить вращение. От нервного напряжения дрожали руки.

Осматриваюсь. Сзади никого нет, и никто меня не атакует. Странно. Куда же девался гитлеровец? Я даю газ и вновь набираю высоту. Только тут обнаруживаю, что повреждено и левое крыло. Однако машина летит и слушается рулей. Я плавно разворачиваюсь и внима­тельно гляжу, нет ли какого подвоха. Но фашист дейст­вительно ушел...

Впрочем, это не порадовало меня. Размышления мои были невеселыми. О Таллине не могло быть и речи. Только бы командующий долетел. А Халдеев и Сухов? Каков результат их боя? Что они думают обо мне? Как расценят то, что я не пошел с ними? Ничего, дома все расскажу — поймут...

Но поняли, к сожалению, не все. Правдивый доклад Халдеева и Сухова, приземлившихся на аэродроме на несколько минут раньше меня, в штабе бригады был истолкован с неожиданной суровостью. Едва после по­садки я зарулил на стоянку, как мне приказали сдать оружие, а еще через полчаса из Кронштадта прибыл начальник    политотдела    бригады    полковой    комиссар С. С. Бессонов для разбора ЧП.

Навсегда запомнился мне тот вечер. Большое багро­вое солнце медленно опускалось за горизонт. Гарнизон жил своей обычной жизнью. А я потерянно бродил взад-вперед возле землянки. Сначала со мной был Сергей Сухов, а потом он вместе со всеми ушел ужинать, и я остался один. Я ждал начальника политотдела, хотел по­говорить с ним. Но он в сопровождении комиссара эскадрильи М. 3. Исаковича быстро прошел в землян­ку, не обратив на меня внимания.

Неожиданно меня вызвали к телефону. Кто-то из штаба бригады требовал, чтобы я объяснил мое пове­дение в бою. Я подробно рассказал, как было дело, и тут же услышал: «Вы удрали из боя, Каберов, и бро­сили своих товарищей. Вы трус!» — «Это я-то трус?! — крикнул я не своим голосом.— Да я же только что объ­яснил вам, что вел бой, дрался с «мессершмиттом». Мой самолет пострадал в этом бою!» — «Знаем мы такие бои,— последовал ответ.— Вы ответите по закону воен­ного времени».— «Это за что же, за что я должен отве­чать?»— спросил я растерянно. Но на том конце уже положили трубку.

Такой оборот дела удручающе подействовал и на меня, и на майора Новикова. Он сразу же разъяснил всем, что это по его распоряжению техник Евсеев несколько изменил систему сброса подвесных баков, укрепив на специально сделанном им кронштейне под прицелом трос с шариком. «Это очень удобно. Вы бы дернули за шарик-то, товарищ лейтенант. Он тут, рядом»,— объяснил мне Евсеев, узнав причину моего неудачного полета. В спешке он забыл заранее предупредить меня об этом и теперь ругал себя за оплошность.

За спешку и невнимательность мне была, что назы­вается, устроена головомойка. Но ни о какой трусости и разговора не было. Комиссар так и сказал мне: «Лад­но, не волнуйся, оружие вернут, все уладится». А теперь вот...

Я знал, что комиссар Исакович требовательный, но справедливый человек, что он зря в обиду не даст. Но и его положение было не из легких. В землянке грохо­тал голос Бессонова:

— Трусов выгораживаете!

Он  кандидат в  члены  ВКП(б), товарищ полковой комиссар,— спокойно напоминал Исакович.

- Исключить!   Завтра  же  созовете  собрание,  и  ис­ключить!..

Больше я ничего не видел и не слышал, в темноте набрел на стоявшую недалеко от землянки автомаши­ну, забрался в кабину, лег на сиденье, стыдясь собствен­ных слез. «За что? — спрашивал я себя.— За какое пре­ступление все это?» Только где-то под утро удалось мне забыться. Не знаю, долго ли я спал. Разбудил меня го­лос Володи Халдеева:

- Ты смотри, где он устроился! А мы обыскали все вокруг. Поднимайся, пошли на завтрак!

- Никуда я не пойду.

- Брось дурить, ничего тебе не будет.

- Не будет, говоришь?..

И я рассказал ему обо всем, чему был свидетелем вечером.

- Ну, это он  сгоряча,— сказал  Володя   о   Бессоно­ве.— Просто вспылил. Бывает. С чего все началось? При­летели мы вчера с Сергеем, а нас спрашивают: «Где ко­мандующий?» Я сказал, что на нас напали два «мессершмитта» и мы вынуждены были вступить в бой. «А Каберов   где?» — спрашивают,   «Не   знаем,   его  с  нами   не было. Он первым атаковал фашистов и пропал где-то». Ну, наши доложили обо всем в штаб бригады, а там ре­шили: «Раз с товарищами в бою не был,— значит, стру­сил». Но ты не переживай. Разберутся. Все будет в нор­ме. Ну, поругают за подвесные баки. Это уж точно. Ко­нечно, подвел тебя Евсеев. Тоже ходит сам не свой.

- Я  Бессонова  боюсь,  Володя. Страшный он ка­кой-то.

- Неправда,   Семен   Семенович   хороший   человек. Я его давно знаю. Ну, случается, пошумит. На нем, брат, за все ответственность большая. А тут такое дело. При­крывали  командующего  и  вдруг оставили  одного.  Вот Семен  Семенович  и  мечет  искры.  Исакович  беседовал с нами по этому поводу. Вечером, наверное, будет пар­тийное собрание. Ты не бойся, говори все, как было. То­варищи в обиду не дадут.

Вечером действительно состоялось партийное собра­ние. Участники его сидели на траве возле самолета, на котором я летал на задание. Машина была уже отре­монтирована, Четырнадцать пробоин залатали на ней техники. Как мне рассказывали потом, люди со всей стоянки приходили посмотреть на израненный самолет. Собрание открыл оставшийся за парторга старший техник звена Снигирев. Сообщив вкратце о сути дела, он сказал:

- Думаю,   что   нам   прежде   всего   надо   послушать коммуниста Каберова.

- А  что тут слушать? — сказал  Бессонов.— Тут,  по-моему, и так все ясно. Трус! А трусам нет места в пар­тии. Предлагаю голосовать.

Участники собрания недовольно зашумели. Снигирев поднял руку.

— Вам никто слова не давал,— обратился он к Бес­сонову.— Вы  здесь  такой  же  коммунист,  как и все.  И, пожалуйста, соблюдайте партийную дисциплину.

Мужество председателя было вознаграждено насту­пившей вдруг тишиной,

— Извините,— осекся Бессоков.— Я высказал мнение командования бригады.

Мне было предоставлено слово. Я снова рассказал по порядку обо всем, что было, и замолчал, ожидая вопросов.

— Кто же все-таки виноват в том, что произошло? — неожиданно спросил у меня Сергей Сухов. - Кто вино­ват, что ты после первой своей атаки оторвался от нас и вел бой один на один с вражеским истребителем?

Вопрос был поставлен, как говорится, в лоб. И кем? Дружком моим Сережкой Суховым, с которым мы вме­сте закончили летную школу. Он смотрел на меня в упор. Строгий взгляд его требовал ответа. Собрание молчало. Я не ожидал, что дело приобретет такой по­ворот, и чувствовал себя неловко. Мои расчеты, что меня, как пострадавшего, пожалеют, рушились. Я по­смотрел на техника Евсеева, на командира, обвел гла­зами всех коммунистов и ничего не сказал.

Тогда попросил слова Снигирев.

— Чтобы  обвинить  человека   в  трусости,— начал он,— нужны  достаточные основания.  Я  возмущен  такой постановкой вопроса и как коммунист отвергаю эту вер­сию. Здесь другое. Здесь спешка, лихость, небреж­ность. И кстати, с Каберовым это не впервые. Был же случай, когда он по тревоге вылетел без летных очков.

«Всё знают»,— подумал я. Между тем Снигирев про­должал:

— Да,  был  такой случай.  Но мы тогда не придали ему значения  и  не спросили  с коммуниста Каберова. А зря!..

Голос Снигирева звучал гневно. Он сказал, что ком­мунисты Новиков и Евсеев тоже повинны в случившем­ся, но что больше всех виноват летчик.

— Каберов не ответил на вопрос, поставленный Су­ховым. Он и сейчас, видимо, не уловил своего главного промаха,— говорил  Снигирев.— А  ведь   согласно   инст­рукции по эксплуатации самолета перед вылетом надле­жит  проверить  машину и расписаться  в приеме ее от техника. Конечно, быстрота в нашем деле нужна. Но так просто вскочить в кабину и отправиться в путь нельзя. Самолет — не телега, товарищи!

Один за другим поднимались коммунисты, и каждый говорил о небрежности, о никому не нужной лихости. И все это адресовалось мне. Я сидел, опустив голову. Мне нечего было сказать в свое оправдание. Разговор шел, что называется, начистоту.

Слово взял комиссар эскадрильи старший политрук Исакович. Он подробно объяснил обстановку, сложив­шуюся под Ленинградом и в Эстонии, и сообщил, что командующий генерал М. И. Самохин благополучно прилетел в Таллин и что он прислал телеграмму, в ко­торой благодарит сопровождавших его летчиков-истре­бителей.

— Может быть, Халдеев, Сухов и Каберов действо­вали не наилучшим образом, но они все же, как у нас принято говорить, связали боем вражеские самолеты,— сказал Исакович.— Что же касается коммуниста Кабе­рова, то мы знаем, с какой энергией он трудится на войне. Это, безусловно, смелый летчик. Непонятно толь­ко, почему командование бригадой придерживается об­ратного мнения. Нельзя не учитывать того, что в этом бою Каберов увидел вражеские самолеты. Он преду­предил об опасности командира группы. Он первым атаковал «мессершмитты». Правда, из-за небрежного осмотра машины перед полетом он оказался в трудном положении. И все же, несмотря на полную невозмож­ность сбросить подвесные баки, он начал набирать вы­соту, чтобы помочь товарищам, ведущим бой. Фашист­ский «мессершмитт» перехватил его и атаковал. И тут Каберов не спасовал. Он принял неравный бой. А это уже характер, товарищи, характер настоящего бойца. Но я хочу сказать о другом. Вылетать, как он вылетал вчера на это задание, недопустимо.

Комиссар обвел глазами самолет, под крылом кото­рого шло наше собрание, провел ладонью по фюзе­ляжу.

— Готовиться к взлету и не надеть на себя парашют — это большой промах, товарищи! Сесть в кабину и не посмотреть, все ли в ней в  порядке,— это второй промах.  А  уж думать,  что  виноваты  во  всех твоих бе­дах другие — это не знаю даже, как назвать. Не говорю уже о том, что летчик не привязался ремнями,  что он не прогрел мотора. Вы помните, что мотор несколько раз обрезал на взлете. Но ведь от этого один шаг до катастрофы.

«Действительно, какой я все-таки болван,— подумал я,— сколько глупостей натворил одним махом!..» Мне было очень стыдно перед товарищами. Я обвел глаза­ми собрание. У всех были серьезные, строгие лица, а у Исаковича в особенности.

- Предлагаю,— сказал он  в  заключение,— за нару­шение  инструкции   по  эксплуатации   самолета  И-16,   за пренебрежение к парашюту, за никому не нужное бах­вальство  объявить коммунисту  Каберову  выговор. И еще: просить командование полка послать его на пе­редовой  аэродром с  идущим  туда  звеном  Багрянцева.
Пусть он там нам делом докажет, что мы верим в него не зря.

- Правильно, верно! — послышались голоса.

У меня комок подкатил к горлу. А коммунисты уже единодушно проголосовали за предложение Исаковича. Верят, значит. Ругают и верят!

Когда собрание закончилось, первым подошел ко мне Сергей. Он сгреб меня в свои медвежьи объятия, да так, что я чуть богу душу не отдал.

— Ну как, теперь понял?
Потом ко мне подошел Исакович:

— Ничего, главное — помни: кому много дано, с того много и спрашивается.

Как-то смущенно улыбаясь, глянул на меня майор Новиков:

— Ну, как? Ничего трепка?   Небось   «мессершмитт» так не лупил, как друзья? Что ж, правильно. На то они и друзья. Мне, помню, отец в таких случаях всегда го­ворил; «Кабы не любил, так и не побил».

Меня окружили Кирилл Евсеев, Володя Халдеев, Алексей Снигирев, другие товарищи.

Начальник политотдела ушел с собрания, не проро­нив ни слова. Позже, после того как я одержал в бою первую победу, он нашел меня в Низине, чтобы поздра­вить. Он сказал в тот раз немало добрых слов о пар­тийном коллективе нашей эскадрильи, о комиссаре Иса­ковиче.

— А еще хочу признаться тебе.— Бессонов вдруг по­мрачнел.— Хотел я, брат, перед тобой сразу же, после собрания,   извиниться.   Была   такая   мысль,  да   гордыня, видишь ли, не позволила. Так что, ты прости меня, ста­рика. Прости вдвойне — и за резкость, и за то, что сра­зу не повинился в ней.

Я сказал, что мне тоже было в чем повиниться, что коммунисты правильно критиковали меня. Бессонов еще раз потряс мне руку:

— Ну, иди, воюй!..