В ЛЕСУ И НАД ЛЕСОМ

 

Клопицкий  лес. Сосна вперемежку с елью,  ни единой   полянки — сплошной   зеленый   ковер.

Сверху видна между деревьями только крыша здания штаба бомбардировочного полка. Рядом с лесом простирается огромное поле. Это наш аэродром. И он тоже выглядит как зеленый ковер. А воздух — какой здесь воздух! Как хорошо дышится на приволье!

 Мы прилетели в Клопицы неделю назад. Сегодня я проснулся еще затемно. Не вставая с койки, поднял край намокшей палатки. Сырая прохлада дохнула в лицо.

Три дня лил дождь. Три дня не летали ни мы, ни нем­цы. Ребята говорят, что они устали от безделья. Правда, техникам и в непогоду работы хватало. Они основатель­но осмотрели самолеты за эти дни. У моей машины, ока­зывается, сбился прицел. Инженер обещал заняться ею, как только пройдет дождь. Я прислушиваюсь, не бьют ли по брезенту палатки дождевые капли. Нет, не бьют. Значит, с рассветом займемся прицелом. А пока можно полежать. Накануне нам заменили постельное белье. Приятно поваляться в чистой постели. Впрочем, это уже отдых сверх всякой нормы. Вчера и позавчера мы спали сколько хотели, и так получилось, что Багрянцев разго­ворился и рассказал нам очень много интересного о себе.

Детство на его долю выпало нелегкое. Ему не было и шести, когда отец погиб на войне. Шел 1914 год. Мно­годетная семья Багрянцевых голодала. Девятилетний Миша должен был пойти работать подмастерьем к кустарю-жестянщику. Потом возник конфликт с отчимом, началась беспризорная жизнь. Четыре года скитался Ми­ша по стране, пока не пристроился работать на заводе. В армии осуществилась его давнишняя мечта. Он стал учиться в летной школе. Потом — советско-финляндский военный конфликт, первые бои и победы, первый ор­ден.

Перебирая в памяти рассказанное Михаилом Ивано­вичем, лежу в еще сумрачной палатке. На одной из коек спит Тенюгин, другая аккуратно заправлена. Багрянцев улетел в Низино. Шел дождь, но он все же поднялся в воздух. Наверное, ожидается что-то серьезное, если его вызвали в такую непогоду.

Беспокойный человек этот Багрянцев. Когда он, Хал­деев и Федоров были под Шимском, над станцией Утор-гош появился самолет-разведчик «Юнкерс-88». Он был хорошо виден с аэродрома. Взлететь Багрянцев не мог. Его звено только что вернулось с задания, и самолеты заправлялись. Да если бы и удалось догнать воздуш­ный разведчик, вряд ли что изменилось бы. Он мог вы­звать бомбардировщики по радио.

Вспомнив, что на железнодорожных путях стоят во­инские эшелоны, Багрянцев сел в аэродромную машину и приказал шоферу срочно ехать на станцию. На­чальника на месте не было. Михаил Иванович разыскал машиниста.

- Разводите     составы      немедленно! — сказал      он ему.— Ожидается налет фашистских   бомбардировщиков.

- Начальство        прикажет — разведу,— заупрямился машинист.

- Я вам приказываю.

Машинист все еще артачился. Багрянцев вынул из ко­буры пистолет и не покинул маневрового паровоза, пока все составы не были разведены. Последовавший вскоре удар бомбардировщиков по рассредоточенным эшелонам не принес большого вреда. Между тем наши истребители сбили четыре вражеских самолета, два из которых пришлись на долю Багрянцева. Один из них Михаил Иванович сбил обычным порядком, второй та­ранил.

- И ты выпрыгнул с парашютом? — спросил я у Баг­рянцева, когда впервые услышал об этом.

- Нет,  дотянул до  дому,— сказал  он.— Получилось все,   видишь  ли,   неожиданно.   Последняя   пара   «юнкерсов» пикировала на станцию. Ну, я догнал их, взял в при­цел. Жму на гашетки, а выстрелов нет. Видимо,  кончи­лись боеприпасы. «Юнкерс» бросает бомбы и резко вы­ ходит из пикирования. Я тоже выхожу из пикирования. Но мой самолет оказывается ниже и несколько впереди вражеского. Не раздумывая, беру ручку на себя. Маши­на взмывает вверх и в  следующую же секунду ударяет «юнкерс»   по   хвостовому   оперению.   Раздается   треск.
Машину основательно встряхивает и отбрасывает в сто­рону. Она дрожит, как в лихорадке, но, к моему удив­лению, летит.  Впрочем,  я  чувствую,  что далеко мне не уйти, разворачиваюсь к аэродрому и ищу площадку для приземления...

По словам Багрянцева, все произошло просто, как бы само собой. Но я знаю, что это не так. Он созна­тельно шел на смертельный риск. Он ненавидел врага, и все его усилия в решающую минуту свелись к одно­му— сбить, во что бы то ни стало сбить самолет. Я пы­таюсь представить себе во всех деталях, как это было, Я думаю об этом и теперь, лежа на койке в провисшей от дождя палатке.

Где-то рядом хрустнула ветка. Кто-то ходит побли­зости. Я встал, вышел из палатки.

- Кто тут?

- Это я, Гомонов, дежурный. А вы почему не спите, товарищ лейтенант?

- Так, не спится что-то.

- Еще рано, отдыхайте.

Я лег и снова стал думать про этот таран. Действи­тельно, как необычно все на войне. Самые отчаянные решения иногда принимаются в доли секунды.

Тихо в лесу. Совсем непохоже, что мы на фронте. Махнуть бы сейчас за грибами или за ягодами, как бы­вало в пионерском лагере. Но нет, не до ягод и не до грибов. На душе смутно, тревожно. Фашистские армии придвигаются к Ленинграду с каждым днем все ближе и ближе. Где они теперь, как далеко от нас? Никто этого не знает. Ходят разные слухи, всякую чушь мелют люди. То и дело слышишь крылатое словцо «говорят»: «Гово­рят, будто немцы взяли...», «Говорят, будто наши...». А что наши, что?.. Еще и теперь держится в памяти вче­рашний разговор в гарнизонной столовой. Начал его незнакомый мне раздражительный, желчный парень в форме авиатехника.

— А что наши? — вдруг сказал он, подхватив чьи-то слова  и  грохнув  кружкой  о  стол.— Драпают наши,  вот что!

У незнакомца было злое лицо. Он поднялся из-за стола, оглядел почти пустой зал и развязно подсел к нам.

- Вот  вы,— сверля  нас  глазами    и   оглядываясь  по сторонам, заговорил он вполголоса,— вы летаете, а ку­да немец прет,  небось   не  видите!   А  немец,   говорят, Кингисепп   взял!  Да,   да,   Кингисепп! — повышая   голос, подтвердил он.— И к Ленинграду подходит!

- Кто вам сказал об этом? — не выдержал  я,

- Все говорят!

Он вскочил из-за стола и истерически заорал:

— А наши, говорят, Лугу оставили, Лугу, понимаете! Вы этого тоже не видите?

Он тяжело дышал, обжигая взглядом то меня, то Тенюгина.

— Молчите? На самолеты свои надеетесь? Тоже драпануть хотите?

Ах, как мне хотелось смазать по физиономии этого негодяя, но Тенюгин остановил меня:

 — Не связывайся... Малодушный он, испугался и не­сет всякую чушь...

Что верно, то верно,—чушь. Но вспоминать обо всем этом горько.

Я встаю, одеваюсь и выхожу из палатки. Стрельбы не слышно. Только птицы заливаются в лесу на разные голоса, как бы поздравляя нас с добрым утром. Только будет ли оно добрым, это утро?

На стоянке у самолетов уже появились техники. Вот беспокойные люди — когда они только спят! Я умыва­юсь, делаю что-то наподобие физзарядки и снова за­хожу в нашу парусиновую обитель. Минут десять — пят­надцать можно еще отдохнуть. Ложусь поверх одеяла, гляжу в светлеющий купол палатки и думаю, думаю все об одном и том же: о предстоящих вылетах, о враже­ских самолетах, о тактике, применяемой авиацией про­тивника. Три дня назад фашисты совершили налет на наш аэродром. Судя по тому, куда они бросили бомбы, им вряд ли известно расположение наших дальних бом­бардировщиков. Они так искусно укрыты в лесу, что мы и сами с воздуха не можем их разглядеть. А все-таки как получилось, что средь бела дня шестерка МЕ-110 столь неожиданно выскочила из-за леса на бреющем? Мы даже взлететь не успели. И с наблюдательного по­ста нам почему-то не позвонили. Видно, у нас еще мно­го неполадок в организации наблюдения и оповещения.

Большие двухмоторные, двухкилевые машины, очень похожие на наши ПЕ-2, на большой скорости пронес­лись над стоянкой. На крыльях (концы их окрашены в желтый цвет) отчетливо были видны черные кресты с широкой белой окантовкой. На аэродромное поле упали странные бомбы. Шуму и дыму от них было мно­го, а воронок на месте падения не осталось. Там и тут валялись какие-то скрученные жестянки. Никакого ущер­ба нам этот налет не нанес.

...А вот наши бомберы — молодцы. Надо же куда махнули — на Берлин! Когда это было? Кажется, 7 ав­густа. А сегодня десятое. Значит, три дня назад. Ну, на­ши-то соседи все знают об этом. Это группа из их ди­визии. Откуда-то из Эстонии, говорят, летали. Может быть, с Эзеля, куда Ефимов и Алексеев недавно ушли. Представляю себе, как забегали фашисты, когда на их логово посыпались бомбы. Рассказывают, что в Берлине даже светомаскировки нет. Ничего, еще несколько таких налетов, и поймут, что  к чему. Водил группу наших бомбардировщиков полковник Преображенский. Гово­рят, что этот Преображенский родом из Вологды. Не­ужели земляк? Посмотреть бы, какой он. Здорово дал фашистам, ничего не скажешь. И это в то время, когда Геббельс кричит, что русская авиация уничтожена...

Где-то далеко прогремел одинокий выстрел. Я под­нял край палатки, прислушался. Вокруг, как и прежде, была тишина. Может, разбудить Тенюгина? Не пора ли, что называется, садиться в готовность? Но Володя так сладко спит, что поднимать его жалко. Не снится ли ему наш последний вылет перед дождями? Возвращаясь с задания, мы в тот раз заметили, что со стороны Ленин­града курсом на юг идет «Хейнкель-111», и, конечно же, устремились за ним. Но он спикировал и, отстреливаясь, стал уходить на бреющем. Тенюгин сумел дать по нему несколько очередей. Он поразил стрелка, вывел из строя правый мотор. Но «хейнкель» продолжал лететь на одном моторе. Еще бы одну хорошую очередь по нему, и все было бы кончено. Но тут откуда ни возьмись два фашистских истребителя. Мы кинулись за ними. Но истребители боя не приняли. Они ушли вверх и исчезли в синеве неба. Ушел и подбитый Володей «хейнкель»...

Припоминаю подробности этого боя, наблюдаю, как полотно палатки пропитывается светом, и вдруг слышу осторожные шаги, В палатку тихо входит дежурный по стоянке матрос Ваня Гомонов, невысокого роста, необы­чайно подвижный и деятельный паренек,

— Товарищ лейтенант! — громким  шепотом  говорит он.— Гудит где-то...

Поспешно покидаю палатку, прислушиваюсь. Сомне­ний нет, где-то недалеко идут немецкие самолеты.

— Тревога,    Ваня! — кричу    я,   а  сам   в самолет — и в воздух.

Не успеваю набрать и двухсот метров, как в стороне уже вижу темные силуэты фашистских штурмовиков. Пя­терка МЕ-110 пикирует на аэродром. Делаю резкий раз­ворот и бросаюсь на ведущего. Вражеский стрелок с со­седнего самолета дает очередь по моей машине. Бара­банной дробью прокатывается эта очередь по деревян­ному фюзеляжу И-16. Впрочем, мой самолет держится нормально, и я атакую вторично. Но МЕ-110 уже сбро­сили бомбы. Сизый дым заволакивает стоянку и край леса. Надежда, что мне на помощь придет Тенюгин, рушится. Я атакую то одного, то другого фашиста. Обо­роняясь, «мессершмитты» образуют круг над аэродро­мом. Потом они вытягиваются в цепочку и уходят. Я на­падаю на машину, идущую последней, и даю по ней оче­редь. Огненная трасса уходит влево. Беру поправку на погрешность прицела и бью по левому мотору «мессершмитта». Машина дымит, но продолжает уходить почти на прежней скорости. Отчаянно строчит вражеский стре­лок. На правом крыле моего самолета уже есть дырки. Я веду огонь, но безуспешно. «Мессершмитты» прижи­маются к земле и на большой скорости уходят. Я не­которое время преследую их, а потом возвращаюсь. Может прийти другая группа вражеских самолетов.

Наконец взлетает Тенюгин. Он догоняет меня, при­страивается. Что ж, вдвоем веселее.

Минут через двадцать мы приземляемся. С тяжестью на душе выбираюсь я из кабины. Не сбил! Ни одного самолета не сбил! А какие были условия! Как на поли­гоне...

Расстегиваю лямки парашюта. Наш моторист Алфе­ров помогает мне снять его.

— А здорово вы их, товарищ лейтенант! — явно пы­таясь утешить меня, говорит он.— Только, наверное, бро­нированные они, не пробить...

— Дело не в броне, Борис, Тут другое. Вспомни, как дрался Гусейн Алиев. Считанные минуты — и два само­лета сбиты. Такие же,  как эти, самолеты. У него тогда закончились  боеприпасы,  а то  и третий  «мессершмитт» врезался бы в землю. Значит, бить их можно. А у нас, ты же знаешь,  сбился   прицел.  Я   думал,  что  мы  его утром отрегулируем. А тут вылет.
Лицо Алферова делается озабоченным.

- Понял, товарищ лейтенант!

- Ну  вот,  а  теперь  передай  инженеру:  пусть  ору­жейники займутся прицелом.

Отчеканив   «Есть!»,   Алферов   положил   парашют   на стабилизатор и побежал к оружейной палатке, Тенюгин  тщательно осмотрел мой  самолет.

- Везет   тебе.   Столько   пробоин — и   ни   одна   пуля не задела кабину! — Он помолчал немного, крутя в ру­ках шлем.— А все же ты зря вылетел один. Надо было разбудить меня, пошли бы вместе.

Каждая секунда была дорога, Володя.

- Вообще-то   да,— сказал   Тенюгин.— Я   едва   успел добежать до самолета, как они уже начали пикировать. И бросили бомбы опять в тот же угол, что и в прошлый раз. И опять никого не задели, только лес попортили. Три бомбы настоящие, остальные, как и тогда, жестянки. Ну и дыму от них!

Да, немцы не знали, где укрыты наши бомбардиров­щики, и это радовало. Но что будет дальше? Нас только двое. А если фашисты прилетят, когда наши са­молеты заправляются? Могут прилететь большой груп­пой да еще с истребителями. Тогда как?..

Тенюгин протер платком свои летные очки, взглянул на меня.

— Ну вот что. Пока суть да дело, пойдем в столо­вую...

С Тенюгиным мы подружились здесь, в эскадрилье. В училище он как-то сторонился меня. Видимо, сказы­валась разница в возрасте (я немного старше Володи). Там, в Ейске, он восхищал всех нас, блестяще выполняя упражнения на спортивных снарядах. Летал Тенюгин очень хорошо, любил прыгать с парашютом. Всегда со­бранный, опрятный, он даже здесь, на фронте, регу­лярно меняет подворотнички, драит до блеска пугови­цы, умудряется гладить брюки.

Всю жизнь Тенюгины жили в Осташкове, Живопис­ная природа верховья Волги, неповторимая красота озера Селигер с детства полюбились Володе. У него спокойный, уравновешенный характер волгаря. Он прям в суждениях, немногословен, бесстрашен. Глядя на не­го, мысленно говорю себе: «Как хорошо, что рядом та­кой хороший человек!..»

Позавтракав, мы идем краем леса к своей палатке.

— Ты   посмотри,— закрывшись рукой от солнца и задрав голову, останавливает меня Тенюгин,— посмотри, какое сегодня небо! Как над Селигером! Скажи, ты бы­вал когда-нибудь на Селигере, а?

Я не успеваю ответить Тенюгину. К нам бежит Ваня Гомонов. В чем дело? Оказывается, меня срочно зовут к телефону. Скорее в палатку! Снимаю трубку:

- Лейтенант Каберов слушает.

- На нас идут бомбардировщики!

- Кто говорит? — пытаюсь я уточнить, полагая, что это звонок из штаба соседней части.

- Говорит пост ВНОС, наблюдатель!

- А откуда бомбардировщики? Откуда идут? С ка­кой стороны?

- Пока что не видно...

- Ну как же так? — В сердцах я бросаю трубку на рычаг телефонного аппарата.

- Где он, этот пост ВНОС?

Мы с Володей выбегаем из палатки. Он указывает мне на крайнюю высокую сосну. Наблюдатель сидит на ней, как кукушка. Сидит на сfмой вершине,

— Эй,  служба! — кричу я ему,— Где же бомбарди­ровщики?

Он подносит к глазам полевой бинокль.

- Вот они!

- Далеко?

- Нет, рядом!..

Мы бросаемся к самолетам. Тенюгин занимает свое место в кабине и запускает двигатель. Я не могу это сде­лать. Мой истребитель, задрав хвост, стоит на козелке, нацеленный на дерево, на котором висит лист белой бумаги.

- Грицаенко! — окликаю я техника,— В чем дело?

Прицел   проверяли,   товарищ   командир.   Теперь порядок!

Я приказываю убрать козелок, поднимаю машину в воздух и устремляюсь за Тенюгиным. Между тем мой ведущий уже подает мне сигнал и разворачивается. Я следую за ним. Что ж, наблюдатель прав. Действи­тельно, западнее аэродрома на малой высоте идут са­молеты. Смотрю на прицел. «Не подведи, дружок!..»

Самолеты уже совсем близко. Тенюгин заходит в ата­ку. Я тоже пикирую на ближайшую ко мне машину. Вот она уже в перекрестье прицела, пальцы ложатся на га­шетки, и вдруг... Меня словно током пронизало с голо­вы до пят. Я вижу на крыльях атакуемых нами самоле­тов звезды. Свои! Ухожу в сторону. Тенюгин делает то же самое. Он покачивает самолет с крыла на крыло, по­давая мне сигнал следовать за ним. Мы набираем вы­соту, осматриваемся. Ну конечно же, это наши ПЕ-2. Видимо, они возвращаются с задания. Сначала три, по­том два самолета, а за ними, далеко отстав от них, идет еще один. Видать, тяжелый бой вели они, если идут раз­розненно, кто как может...

Я вспоминаю о нашем наблюдателе. И кто только придумал этот пост! Ну, за восемь — десять километров еще можно увидеть с вершины дерева приближа­ющиеся к аэродрому вражеские самолеты. А что тол­ку? Такое расстояние они преодолеют минуты за пол­торы. Пока наблюдатель звонит нам, пока мы бежим к машинам, садимся в кабины, запускаем и прогреваем двигатели, пока выруливаем — эти полторы минуты про­ходят. А когда взлетать? Зато формально все в поряд­ке: есть пост ВНОС — воздушное наблюдение, оповеще­ние, связь. Ох, и довоюемся мы когда-нибудь с таким наблюдением и оповещением! А матрос, конечно, ста­рается. Да и смелым человеком надо быть, чтобы нести службу в этом вороньем гнезде.

Приземляемся, а у нас на стоянке оживление: при­летел Багрянцев. Для всего личного состава это празд­ник. Люди читают газеты, письма, привезенные Багрянцевым, делятся новостями. Сам Михаил Иванович ушел в штаб соседней части. Ждем его. Вскоре должен прийти.

Возле нашей палатки особенно многолюдно. Кто-то развернул красочный плакат, посвященный подвигам ар­мейских летчиков-истребителей Жукова, Здоровцева и Харитонова. Каждый из них в самом начале войны был удостоен звания Героя Советского Союза. На плакате изображен истребитель И-16. Он таранит фашистский бомбардировщик. Во все стороны летят обломки хво­стового оперения. Моторы «юнкерса» горят. Опустив нос, он идет в последнее пике. Конечно, горящие мо­торы— это домысел художника. Пылающий самолет та­ранить нет необходимости. Он и так упадет. Что каса­ется самого тарана, то это здорово, что и говорить!

Смотрю на мужественные лица наших русских парней (их портреты помещены в верхней части пла­ката), читаю описание совершенных ими подвигов и спрашиваю себя: «А я смог бы так?» Нет, не просто ре­шиться на это. Идти на таран есть смысл, когда на тво­ем самолете отказало оружие или иссякли боеприпасы.

Кто-то упоминает имя отважного русского летчика штабс-капитана Петра Николаевича Нестерова, Это он 8 сентября 1914 года над расположением штаба 3-й ар­мии Юго-Западного фронта догнал неприятельский са­молет и сверху ударил по нему колесами своей ма­шины. Это был первый в истории авиации таран. А те­перь вот такие удары уже не редкость. И все же таран — это последняя, крайняя мера.

Егор Костылеd рассказывал мне однажды, как он под Нарвой, когда у него закончились патроны, пытался та­ранить «юнкерc». «Даю,— говорит,— полный газ — и к нему. Ну, вражеский летчик видит, конечно, что ди­станция между нами сокращается и что огня я не веду. Он резко отворачивает машину в сторону. Не дурак, со­ображает, чем пахнет. Стрелок бьет в упор по моему самолету. Перед глазами у меня вспыхивает сноп ярко-красных пулевых трасс. Обшивка истребителя трещит. А удара нет. Чувствую, что промазал, не задел. Но ма­шина моя летит, мотор работает, и сам я не ранен. Впрочем, размышлять некогда. Немец-то удирает. Нет, думаю, так дело не пойдет, уйти я все равно не дам! Снова догоняю. И вот уже опять «юнкерc» рядом. Хочу ударить по нему винтом, чтобы своя машина осталась целой. Расстояние между нами сокращается. Теперь я подхожу к «юнкерсу» немного сбоку и снизу, чтобы, пе­ремещаясь с одной стороны на другую, отрубить ему хвост. Неожиданно мощная струя от бомбардировщика сильно качнула истребитель. Уже в следующую секунду вражеский стрелок опять открыл огонь. В какой-то миг мне показалось, что это винт моей машины рубанул по хвосту «юнкерса» и что он падает. Но радостное возбуждение тут же улеглось. Стало ясно, что таран не по­лучился. Моя побитая, с еле тянущим мотором, проды­рявленная машина неумолимо теряла высоту. С трудом дотянул я до аэродрома...»

Восстанавливая в памяти этот рассказ Костылева, я невольно думаю о нем самом. Егор — отличный летчик, истребителем владеет в совершенстве, да и характер у него отчаянный. Воспитанник Центрального аэроклуба СССР имени В. П. Чкалова, он не раз удивлял москви­чей мастерским выполнением фигур высшего пилотажа в дни авиационных праздников. 18 августа 1939 года ему было вручено специальное удостоверение «За отличную технику пилотирования и акробатическое летное мастер­ство». И все-таки не получился у Егорушки таран. А вот у этих троих и у Багрянцева получился. Какими же ка­чествами надо обладать, чтобы совершить такой подвиг?..

Мои раздумья неожиданно прерывает стоящий возле плаката инженер Сергеев.

— Вот как надо воевать, ребятки! — обращается он ко мне и Тенюгину.— Подошел, понимаешь, рубанул по-русски — и парадок!