И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 8

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ТАРАН НЕ ПОЛУЧИЛСЯ

 

Едва инженер произнес эти слова, как от ору­жейной палатки донесся крик:

— Воздух! Истребителям — воздух!

Техники бросились к самолетам, а нас на секунду за­держал прибежавший из штаба соседней части запы­хавшийся Багрянцев:

— Западнее нас группа «юнкерсов». Идут за обла­ками курсом на Ленинград. По самолетам!

Вскоре мы были уже над аэродромом. Набираем вы­соту. Я волнуюсь. Над нами сплошная облачность. Ле­тать в таких условиях мне не приходилось. Правда, упражнения в закрытой кабине я выполнял. Смотрю на шарик и стрелку указателя поворота с гордым назва­нием «Пионер» (прибор, работающий на самолетах, на­верное, с той поры, когда зародилась авиация). Пробую рули. Шарик и стрелка прибора начинают волноваться. Вот уже кромка облаков. Багрянцев входит в них. Мы следуем за ним. Высота — тысяча двести метров. Сыро в облаках, неуютно. Тенюгина я уже не вижу. Оторвать взгляд от ведущего невозможно. Так бы идти и идти, не спуская с него глаз. Ан нет... По сей день не пойму, как это получилось, но мне зачем-то понадобилось глянуть в кабину. Когда же я снова перенес взгляд на ведущего, его рядом уже не было.

Чувствую, что он где-то тут, а не вижу его. Из опа­сения столкнуться резко отворачиваю во внешнюю сто­рону. Теперь надо восстановить нормальное положение самолета. Шарик, стрелка, вариометр, скорость, высота... Взгляд лихорадочно скользит по приборам. Нервы со­браны в кулак. Вот уже стрелка высотомера показывает три тысячи метров, а я все еще лечу в облаках. Как мед­ленно И-16 «скребет» высоту! Только я подумал об этом, как в глаза ударило солнце. Словно молочная пе­на оседает верхняя кромка облаков. Над головой у ме­ня голубое небо. Пальцы как бы срослись с ручкой управ­ления. «Слабовато жмете, товарищ Каберов»,— сделал мне замечание хирург на последней медкомиссии.

Интересно, сколько бы я выжал, если бы мне теперь да­ли динамометр...

Разворачиваюсь и иду к месту возможного выхода Багрянцева из облаков, но ни его, ни Тенюгина не обна­руживаю. Где же они? Обхожу гигантские нагроможде­ния облачных гор. Иду на запад, как распорядился Багрянцев, но беру курс несколько севернее, чтобы упре­дить выход бомбардировщиков в этот район. Не теряю надежды встретиться со своими. Куда они могли исчез­нуть? Чем дальше на запад, тем реже облака. Ориенти­роваться становится проще. Вот на пути появилось от­дельное облачко. А ну-ка, войду я в него, потренируюсь еще немного в управлении самолетом по приборам. Но облако невелико, а сразу же за ним передо мной на одной высоте я вижу два Ю-88 с чернущими, как уголь, крестами. От неожиданности резко отворачиваю в сторону и тут же бросаюсь в атаку. Вот это встреча! И идут-то фашисты не на Ленинград, а в обратную сто­рону. Видимо, сбросили где-то свой смертоносный груз. Вот бы сюда Багрянцева и Тенюгина!

Противник  заметил меня.  «Юнкерсы»  начинают ма­неврировать. Я стреляю по одному из них. По небу тя­нется  черный  дым.  Не теряя  ни секунды,  атакую вто­рично.  Вражеский стрелок огрызается.  Несколько  пуль стрекотнуло по моей машине, но я продолжаю пикиро­вать, не открывая огня, чтобы с короткой дистанции уда­рить наверняка. Первая очередь — по стрелку, вторая — почти в упор по мотору. Из этого мотора вырывается дым. Качнувшийся «юнкерс» исчезает под крылом мо­его самолета. Хочется видеть, падает ли он, и я накре­няю машину. В то же мгновение три рваные дыры появ­ляются на левой плоскости моей машины. Пробит эле­рон, но управление им, к счастью, не пострадало. Удар нанес стрелок  ведущего  «юнкерса».  Охваченный  злым желанием  отквитаться,   я   захожу  в   третью  атаку.   По­врежденный мной бомбардировщик отстал от идущего впереди. Эх, еще разок — и его песня будет спета! Улав­ливаю удобный момент и нажимаю на гашетки. Что та­кое? Пулеметы после нескольких выстрелов  умолкают, От досады я чуть не полоснул «юнкере» крылом — так близко пронесся возле него.

Перезаряжаю верхние пулеметы сравнительно легко, а нижний, крупнокалиберный, никак не поддается. Иду в стороне от «юнкерсов» и перезаряжаю. Нелегко, ох нелегко это сделать. Опускаю сиденье, ныряю под при­борную доску, дергаю за рукоять и выныриваю обрат­но. Поднимаю сиденье, осматриваюсь, выравниваю са­молет и начинаю все сначала. Силы на исходе, а нижний пулемет перезарядить никак не могу. Будь я по­выше ростом, будь мои руки чуть-чуть длиннее, дело сразу пошло бы. А тут никак! Дергаю, дергаю за руко­ять— а что толку! Поднимаю сиденье, осматриваюсь. Прямо подо мной тянется железная дорога Ленинград — Таллин. Слева станция Волосово, справа под крылом проплывает Кингисепп. А «юнкерсы» — вот они, тут. Пробую вести огонь из перезаряженных «шкасов». Уда­ется сделать лишь несколько выстрелов. Пулеметы сно­ва умолкают. «Неужели израсходованы все патроны?! — с ужасом думаю я.— Что же делать?» Между тем бом­бардировщики идут себе неподалеку, идут, что называ­ется, крыло к крылу. «Таранить! Таранить оба сразу! — проносится у меня в голове.— Ударить снизу! Это будет для них неожиданным».

Я отстегиваю привязные ремни, проверяю кольцо парашюта и снижаюсь метров на триста, имитируя вы­ход из боя. Затем становлюсь на курс следования «юн­керсов», слегка обгоняю их. Фашистские самолеты те­перь идут выше и чуть позади меня. Задрав голову вверх, я внимательно наблюдаю за ними, определяю мо­мент броска. Ну что ж, пора! Ручку управления на себя! Полный газ! Истребитель свечой уходит в небо. По­слушный, безропотный, идет, куда его направляют. Сей­час он развалится, ломая крылья, свои и чужие. Расчет взят точный. Нацеливаюсь между бомбардировщиками. Тела вражеских машин на мгновение закрыли все небо. Вот они совсем рядом. Еще доля секунды, и сокруши­тельный удар завершит нашу встречу.

Мышцы напряжены до предела. Я сжимаюсь в ко­мок, ожидая удара. По-видимому, меня выбросит из кабины. Ничего, парашют не подведет!.. Ну!.. Ну!.. Ну!.. Что такое? Почему нет удара? В самый последний мо­мент фашистские самолеты расходятся в стороны. Од­новременно по мне сразу с того и другого «юнкерса» бьют пулеметы. Молниями сверкают огненные трассы. Сойдясь на моторе моей машины, они сильно встряхи­вают ее. Летят обломки капота. Кабину заполняет дым. Не задев ни одного из «юнкерсов», истребитель уходит вверх. Затем, теряя скорость, он будто проваливается в бездну, перевертывается и переходит в крутой, стре­мительный штопор. Такое ощущение, будто у меня вот-вот оторвется голова. Я резко даю рули на вывод из штопора, но самолет не прекращает вращения. Ручка управления упирается во что-то. Положение опасное, и я с силой толкаю ее вперед. Наконец-то истребитель вы­веден в горизонтальный полет. Руки и ноги прямо-таки онемели от невероятного напряжения. Нет, что ни го­вори, а летчику нужна физическая сила, и немалая...

Даю газ и только тут выясняю, что мотор самолета остановился. Дыма стало меньше, но глаза слезятся, как от лука. Перед броском в последнюю атаку, чтобы при ударе не ранить глаза, я поднял очки. Теперь они свали­лись и болтаются где-то сзади на пристегнутой к шлему резинке. С трудом достаю их, прикрываю глаза. Пыта­юсь трезво оценить обстановку. Где бомбардировщики и что с ними — не знаю. Ясно, что таран не получился. Высота — шестьсот метров. Нужно выбирать площадку для приземления.

Подо мной огромное болото. Ориентируюсь и доворачиваю самолет в сторону Ленинграда. Слева деревня, о рядом с ней ровное поле. Не сесть ли на это поле? «Нет, лучше сяду у следующей деревни,— думаю я.— Все-таки это ближе к дому». Истребитель снижается бы­стро, а другой подходящей площадки для посадки я что-то не вижу. Вот еще одна деревня, за ней желтеет ржаное поле. Видна железнодорожная станция. Мест­ность пересеченная — овраги, бугры какие-то. Садиться буду на фюзеляж.

Каждая секунда на счету. И все же в памяти мель­кают кадры из кинофильма «Новеллы о героях-летчи­ках». Мне довелось посмотреть эту картину весной 1938 года (тогда я еще работал на заводе). Киноновел­лы рассказывают о мужестве авиаторов. На истребителе И-16 не выпустилось шасси, и летчик ухитряется благо­получно посадить эту скоростную машину прямо на фю­зеляж. Экран заволакивает облако аэродромной пыли, уносимой ветром, а из кабины самолета выбирается улы­бающийся летчик: «Все в порядке!» Мне это казалось чудом. Я ходил на три сеанса подряд и не переставал восхищаться: «Какие бесстрашные люди эти летчики! Сколько настоящей романтики в их опасной работе!»

И вот сейчас мне самому предстоит совершить то же самое. И добро бы еще на аэродроме, а то бог знает где. Почему-то не вызывает у меня доверия это ржаное поле. Все ли сделано, что надо для посадки? «Э, да я же не привязан!» — обжигает меня тревожная мысль. Ловлю упавшие за сиденье привязные ремни, но за­стегнуть их одной рукой мне не удается. А высота уже шестьдесят метров. Впереди дома деревни. Бросаю ремни, с трудом перетягиваю через крыши домов, отво­рачиваю самолет от выросшего на пути стога сена. Вот уже крылья истребителя рубят колосья спелой ржи, по­том пригибают ее, мнут. Самолет, как говорят о та­ких случаях летчики, скребет пузом по земле. Через де­сяток метров он ударяется о невидимое препятствие. Впечатление такое, будто на пути истребителя выросла каменная стена. Он становится на нос, разворачивается, падает на крыло, а затем всей своей массой грохается в рожь. Комья земли вперемешку с колосьями летят в кабину. Очки разбиваются о прицел, осколки стекла ранят мне правую бровь и щеку.

Впрочем, я не чувствую боли. Выскакиваю из кабины и пытаюсь определить, где нахожусь. Справа деревня, слева станция. Идет оглушительная пальба. Три фашист­ских бомбардировщика бросают бомбы на железнодо­рожную станцию. Одна из них попадает в будку стре­лочника и разносит ее в щепы. Достаю пистолет и от­ползаю в рожь подальше от самолета. Начинаю приво­дить в порядок мысли. Выходит, что я на переднем крае. Но станция, видимо, наша...

Неожиданно стрельба прекращается. Приподнима­юсь и вижу: от деревни ко мне бегут люди. Впереди ре­бятишки. Вот один из них, шустрый парнишка, подбежал к самолету, забрался на него, осмотрелся.

— Ребята, здесь он, айдате за мной!

Три  белокурых мальчугана приближаются  ко мне.

— Дяденька,   вы  спрячьте  пистолет,— говорит  паре­нек,  прибежавший первым.— Не   бойтесь,   здесь   наши. А немцы,— он взмахивает рукой,— они   в той   деревне, Молосковицы она называется.

Мальчуган еще что-то говорит, но я слушаю его рас­сеянно. Мое внимание сосредоточено на Молосковицах. Да, это там лежит поле, где я хотел было посадить свой самолет...

Между тем собеседник мой, заметив, что я его не слушаю, трясет меня за китель:

Дядя, а дядя, меня зовут Женя Петров, а его Во­лодя...  Это  сын  нашей соседки...  У  нас  тут  бой шел... Вон сколько танков да пушек в деревне!..

А мы видели, как вы дрались,— задорно говорит Володя.— «Юнкерс»-то в болото упал!  Вон там, за де­ревней. Только он не загорелся. Летел, летел с дымом и сел на болоте. А  который  без дыма — улетел. Вам  не больно? У вас на щеке кровь...

Спрятав пистолет, я вместе с ребятами подхожу к са­молету. Оказывается, он ударился об огромный камень-валун. Мотор сворочен на сторону, ствол крупнокали­берного пулемета согнут. Истребитель, как подбитая птица, лежит на земле, беспомощно распластав свои сильные крылья. Он весь в пробоинах. Я достаю из ка­бины планшет, беру из него карту. Развернув ее на ста­билизаторе, прикидываю обстановку. Да, сомневаться не приходиться — немцы действительно взяли Кингисепп и идут на Волосово.

Меня окружают колхозники. Они с интересом рас­сматривают истребитель. Ребята деловито объясняют, где у него нос, а где хвост. Из разговора со взрослыми я узнаю, что рано утром фашисты взяли Молосковицы и двинулись на Вруду, но наши перешли в контратаку и остановили противника. Рассказали мне также, что пред­седатель здешнего колхоза Илларион Павлович Андре­ев приказал всем жителям деревни зарыть добро в зем­лю и уйти в лес, в партизаны. Одна из женщин занялась моей рассеченной бровью и кровоточащей раной на щеке.

— Машина, машина идет! — вдруг закричали ребята.

Действительно, от станции шла «эмка». Она остано­вилась перед ржаным полем. Двое военных бегом на­правились к нам. Это были летчики — капитан и старший лейтенант. Они разыскивали своего товарища, не вер­нувшегося с боевого задания. Тот и другой подтверди­ли, что подбитый «юнкерс» упал за деревней. Капитан записал номер полевой почты нашего полка, чтобы со­общить начальству о сбитом мной бомбардировщике.

— Вы хотели таранить «юнкерсы», не правда ли? — сказал он.

Я немного смутился:

— Хотел, да не получилось.

— Не получилось потому, что фашисты разгадали ваш маневр и успели разойтись в стороны. Мы расскажем об этом интересном случае в нашей части и обяза­тельно напишем о нем вашему командованию.

Они готовы были подвезти меня хотя бы до шоссе. Но я, поблагодарив их, отказался от машины: человеку, которого они искали, она была, наверное, нужнее, чем мне.

Летчики помахали нам на прощание и побежали к своей «эмке».

С парашютом на плече, окруженный колхозниками, я иду в деревню. Большая Вруда — крупное село. Оно расположено в километре от железнодорожной стан­ции того же названия и в двенадцати километрах запад­нее Волосова. Женщина, только что накладывавшая по­вязки на мои раны, приглашает меня в свой дом. Я уже знаю ее имя. Это Зинаида Михайловна Петрова. За гостеприимно накрытым столом она рассказывает мне о своей работе в колхозе, о двоих сыновьях. На вид ей не больше сорока, а голова у нее совсем седая. Ви­димо, нелегко живется Зинаиде Михайловне. Разговор наш прерывают сильные взрывы. Вздрагивает весь дом. В рамах звенят стекла.

— Это   снаряды,   не   обращайте   внимания. Кушайте, кушайте,— спокойно    говорит   хлебосольная   хозяйка.— Они уже  третий день палят, ироды. Мы к стрельбе при­выкли.

«Нет, тут уж не до еды»,— думаю я, прислушиваясь к нарастающему знакомому гулу.

— Зинаида Михайловна, это бомбежка!

Я успеваю только выскочить в сени и взяться за руч­ку двери, ведущей на крыльцо. Раздается мощный взрыв. Оглушенный им и сбитый чем-то тяжелым, я па­даю. Выбравшись из-под обломков, бросаюсь на поиски хозяйки. Между тем в небе надрывно ревут моторами «юнкерсы». Восемнадцать двухмоторных бомбардиров­щиков с высоты пятисот-шестисот метров обрушивают на Большую Вруду бомбы. Горят дома. Дым разъедает глаза. Слышны душераздирающие крики о помощи. А взрывы грохочут один за другим. Пронзительно виз­жат разбежавшиеся по селу поросята из разнесенного бомбой свинарника.

Я не сразу обнаруживаю, что у меня над головой нет ни потолка, ни крыши. Какая-то пожилая женщина зовет хозяйку. В ответ доносятся стоны. Мы ищем Зинаиду Михайловну среди развалин. Нам помогают бойцы. С их помощью удалось наконец разобрать тяжелые бревна, Хозяйка еле жива. Переносим ее в окоп.

С большим трудом разыскал я свой парашют. Пора уходить. Но неистовый крик останавливает меня:

— Мама, Володю убило!..

Это кричит Женя, сын Зинаиды Михайловны, разы­скавший меня во ржи. С окровавленной головой, трясу­щийся, точно от холода, он стоит перед нами, твердя одно:

— Мама, Володю убило!..

Тело Володи, шестнадцатилетнего соседского парень­ка, мы вынесли из развалин и похоронили тут же, возле разрушенного дома...

И вот я иду в сторону Волосова, время от времени перекладывая с плеча на плечо парашют. Я иду уже два часа. По дороге, обгоняя меня и обдавая пылью, то и дело проносятся грузовики с ранеными. Я иду медлен­но. Путь неблизкий. Позади восемь, а впереди, до Клопиц, еще восемнадцать километров.

Перед глазами Большая Вруда. Там, возле нее, в по­ле, лежит мой истребитель. А кто я такой без него? И вообще, на кого я похож в этой прожженной, про­пахшей дымом одежде? Надо же было мне так бездар­но потерять самолет!

Где-то на повороте меня обгоняет и останавливается машина.

— Садись, вояка, подвезем! — весело предлагает вы­скочивший  из  кабины  шофер.— Никак  сбили,  коль  па­рашют тащишь? Знаю вашего брата, не раз подвозил...

Моими спутниками оказались тяжелораненые бойцы, Изнуренные тряской, окровавленные, многие даже не перевязанные, они лежали на дне кузова. Одни молчали, закрыв глаза, и были почти бездыханны, другие кричали от боли, поминая самыми отборными словами Гитлера. Трое тяжелораненых умерли в пути.

Воспользовавшись остановкой, я выскочил из маши­ны и снова пошел пешком. Признаться, мне стало страш­но от того, что я увидел. Вот она где, настоящая-то вой­на! Почему-то я чувствовал себя виноватым перед этими умирающими молодыми ребятами, перед погиб­шим мальчиком Володей, перед всеми убитыми и сго­ревшими в Большой Вруде людьми.

За Волосовом встречный мотоцикл поравнялся со мной и, подняв облако пыли, неожиданно остановился.

— Товарищ командир! — ко мне бежал Грицаенко.— Как же это вы, где? Я всю округу объездил. Словно в во­ду канули.

Он сгреб меня своими ручищами так, что у меня за­трещали кости.

- Спасибо, что живой. А самолет привезем, только скажи,  где он. Да еще успокой душу техника. Скажи, в чем причина вынужденной посадки.

Машина, Саша,  работала прекрасно. А остальное расскажу дома. Поехали!..

И вот мы на аэродроме. Трудно передать словами радость встречи с боевыми друзьями. Они верили в мое возвращение и теперь от души поздравляли меня. В па­латке было тесно, и многие стояли у входа снаружи, когда я рассказывал, что со мной произошло, о траге­дии Большой Вруды, об умерших в машине бойцах. Когда я сказал, что Молосковицы заняты фашистами и что мой самолет лежит в поле у самой линии фронта, раздался гул удивленных голосов.

— Фашисты      заняли     Молосковицы? — переспросил Багрянцев.— Да ты что?! — Он взял у меня из рук план­шет с картой.— Прошу   внимания! — Багрянцев   встал.— Обстановка, как видите, осложнилась. Но от нас до ли­нии фронта по дороге еще почти тридцать километров. Так   что   волнения   напрасны.   Конечно,   взяв    Кингисепп, противник   наверняка   будет   стремиться   пробиться   не только на Волосово, но также на Котлы и Бегуницы. Это угроза обхода. Но фронт наши держат, видимо, крепко, а потому никакой паники. На все будет соответствующий приказ.

Он тут же снял трубку, доложил об изменениях в об­становке штабу гарнизона, договорился о доставке мо­его истребителя.

— Возьми Грицаенко, Алферова и поезжайте,— ска­зал мне Багрянцев.— Будьте осторожны.

Командир отдал несколько распоряжений инженеру, приказал выделить двух человек для разведки дороги, идущей на Бегуницы, и усилить караулы. Машину нам прислали только утром. Мы сразу же поехали. Дорога была каждая минута. Водитель был ве­рен озорной шоферской поговорке: «Больше ско­рость— меньше ям». Массивную, оборудованную подъ­емником машину тяжело трясло на ухабах.

Лихо управлявший автомобилем молодой паренек в пути несколько раз спрашивал у меня, где именно ле­жит самолет, далеко ли он от немецких окопов.

- Воюю, а  что  такое  война — не   знаю,— говорил он,— Прошусь на фронт,  а командир не пускает.  Одно твердит:   «Исполняй   приказ. Нужно будет — пошлем».
- Товарищ лейтенант, помогите мне попасть на фронт.

- А зачем тебе помогать, сейчас сам приедешь. Вон за тем поворотом деревня, а за ней фронт.

Машина остановилась у развалин дома Зинаиды Ми­хайловны. Большой Вруды и соседней деревни Ямки больше не существовало. Было только пожарище. Остав­шиеся в живых жители, видимо, ушли в лес. Во многих дворах стояли кресты на свеженасыпанных бугорках зем­ли. Мы подошли к могиле Володи.

— Смотри, матрос,— сказал я водителю.— Смотри и запоминай.

К нам подошел боец. В ответ на вопрос о положении на переднем крае он пожал плечами:

— Утром фашисты пытались прорвать нашу оборону, но мы отбили все их атаки. Сейчас затишье. Что будет к вечеру, сказать трудно.

Красноармеец поправил на плече трехлинейку, посо­ветовал нам, куда поставить машину.

— Да не  вздумайте днем поехать  к самолету.  Фа­шисты могут открыть огонь из орудий.

В садах и на огородах, за развалинами разрушен­ных строений стояли прикрытые ветками орудия и тан­ки. Возле них, почти невидимые в маскировочных хала­тах, хлопотали красноармейцы.

С началом сумерек мы были уже у самолета. Несколь­ко позже фашистская авиация начала бомбить станцию. Бомбы рвались так близко, что казалось, вот-вот на­кроют нас. Я смотрел на станцию. Вряд ли там была хоть одна живая душа. А самолеты все шли и шли. На­ходиться вне укрытия стало опасно, и я предложил тех­нику на время оставить работу и забраться под ма­шину.

Я комбинезон недавно постирал, товарищ коман­дир,— как бы между прочим говорит Грицаенко.— Гряз­но уж очень под машиной. Как-нибудь так...

Я тоже не полезу под грузовик,— вторит ему Ал­феров.— Старшина у нас очень уж строгий. Не любит грязнуль. Матрос ты, говорит, или кто?..

В просвете между облаками ненадолго показалась не­полная луна. В ее слабом свете видны темные силуэты вражеских бомбардировщиков. Где-то рядом заговори­ла зенитка, потом вторая, третья. Один из самолетов прошел над нами так низко, что едва не коснулся земли.

— Вот  черт! — Алферов  проводил  сердитым  взгля­дом скрывшийся во тьме самолет.— И все же надо ра­ботать. Может, эта сволота всю ночь будет летать.

Неожиданно бомбы засвистели, казалось, прямо над нашими головами.

— Ложись! — успел  крикнуть я, и  все  припали к земле.

Одна из бомб упала так близко, что комья выбро­шенной взрывом земли загрохотали по перкалевой об­шивке крыльев.

Мы встали и отряхнулись. Грохот бомбежки посте­пенно стихал.

Через некоторое время на Большую Вруду снова на­летели фашистские самолеты. Но ничто уже не могло помешать нам. Истребитель был разобран и погружен на машину.

Коротка августовская ночь, но к рассвету все у нас было готово к отъезду. Машина, тяжело переваливаясь, пошла по полю, подминая колосья спелой ржи. Едва мы миновали деревню, как противник начал артподготовку. Но снаряды рвались позади нас, и мы были уже вне опасности.

Создав перевес в силах на этом участке фронта, гит­леровские войска ценой больших потерь утром овла­дели деревней Большая Вруда, вернее, тем, что от нее осталось.