И.А. КАБЕРОВ: "В ПРИЦЕЛЕ - СВАСТИКА", Глава 9

[предыдущая глава] [оглавление] [следующая глава] [фотографии]

---

ГЛАЗАМИ ПАМЯТИ

 

Над клопицким аэродромом нависла опасность. Фашистские войска грозили охватить его с двух сторон. Гарнизон решено было эваку­ировать. Когда мы привезли мой истребитель в Клопицы, там уже все было, что называется, поднято на ноги. Нам оставалось только захватить свои вещички и прямым путем следовать в Низино. Багрянцев и Тенюгин на некоторое время задержались, чтобы прикрыть аэродром, а потом и бомбардировщики (когда они бу­дут возвращаться на свое постоянное место базирова­ния, под Ленинград).

Машина шла ровно. Дорога была хорошая. Я бла­женно закрыл глаза. После бессонной ночи хотелось от­дохнуть. Вспомнились жена, дочурка, родители. После начала войны я получил от них только два письма. «У нас все хорошо, не беспокойся. Все живы, здоровы. Ниночка уже бегает и много говорит»,— писала жена в последнем письме.

Оно было со мной. Достав его, я снова — в который раз! — перечитал знакомые строчки. «У нас все хоро­шо...» Фашисты в Старой Руссе и уже подошли к Шимску. А у них в Новгороде «все хорошо». Какое уж там хорошо! И попробуй тут не беспокоиться!..

Шофер замедляет ход машины. У нас на пути боль­шая группа беженцев. Женщины, ребятишки, старики гонят скот, несут на плечах узлы, котомки, чемоданы. Больно смотреть на эту картину. Люди снялись со своих насиженных мест и идут неведомо куда...

Многие поднимают руки и просят подвезти. Но у нас даже примоститься негде. Едем не останавливаясь. Не­ожиданно перед машиной возникает фигура старика. Он поднял над собой девочку с забинтованной головой. Во­дитель резко тормозит, чтобы не сбить их.

— Ты куда, отец, под колеса, да еще с ребенком! — кричит он, открыв дверцу.

Я выхожу из машины,

— Подвези,  сынок... Старый  я... Нам бы до Ленин­града только...   Матку-то ее, слышь, бомбой  фашист убил... А внучка вот...

Он поправил окровавленную повязку на голове де­вочки, трясущейся рукой вытер слезы.

— И избу сожгли, ироды!.. До Ленинграда бы нам, сынок...

Узнав, что мы едем не в Ленинград, а на ближай­ший аэродром, что везем в ремонт самолет, который нужен нам, чтобы бить фашистов, старик прижимает к груди внучку и отходит в сторону.

— Дай вам бог, сынок, одолеть супостата Гитлера… Дай вам бог!..

За Ропшей дорога ухудшилась. Машина перевалива­ется из стороны в сторону, того и гляди, борта не вы­держат. Шофер вынужден ехать медленнее.

Грицаенко из кузова наклоняется к дверце машины:

— Товарищ командир,  к дому подъезжаем.  Низино уже видно.

И верно, из-за деревьев небольшой рощи показалась верхушка знакомой водонапорной башни. Над аэродро­мом курится облако рыжей пыли. Видимо, истребители выруливают на старт. Вот они уже взлетели и, быстро набрав высоту, ушли на запад, растворились в голубизне тревожного ленинградского неба.

На противоположной стороне аэродрома, очистив­шегося от пыли, мы видим едва заметный, замаскиро­ванный елочками бугорок. Это наша землянка. Машина идет мимо ангаров, Оставленные своими хозяевами, они осиротело смотрят на нас своими маленькими, запылен­ными оконцами.

Дома! На войне, а все же дома!

На стоянке машину уже обступили со всех сторон летчики и техники.

- Привет клопицким!

- Откуда  дровишки,  Саша? — Друзья  обнимают спрыгнувшего с  машины  Грицаенко  и разглядывают привезенный нами  самолет.— - Ерунда, починим. Будет опять как новый!

Не спеша, вытирая руки ветошью, подходит к нам дядя Володя (так называем мы Линника, старшего тех­ника звена). Владимир Трофимович тепло приветствует нас, справляется о моем самочувствии и сразу же пере­носит внимание на самолет.

- Сильно поврежден? — встав на колесо автомо­биля, он заглядывает в кузов.

- Да, попало малость.

- А взамен что? — спрашивает Линник, разглядывая самолет.

Я ответил не сразу. Не хотелось рассказывать про сбитый «юнкерс», так как падения его я не видел. Сле­довало бы подождать официального подтверждения, ко­торое обещал прислать встретивший меня на месте вы­нужденной посадки капитан. Но Линник ждал ответа, а разочаровывать этого доброго человека не хотелось. Понимая, что севший на болото «юнкерс» потерян для фашистов, я сказал:

- А взамен, дядя Володя, одного большого.

- Да? Значит, это уже второй?

Он крепко пожал мне руку и тут же с гордостью стал рассказывать окружающим, что я одержал вторую победу.

— А самолет мы вам сделаем, товарищ командир. Снова летать будете,— утешает меня Владимир Трофи­мович.

Я узнаю, что в Низино с западных аэродромов сле­таются самолеты соседних эскадрилий. Понемногу со­бираются и мои друзья. Обстановка остается сложной. Истребители садятся, заправляются и вновь уходят на боевые задания.

Майор Новиков и комиссар Исакович тепло встреча­ют меня, осматривают привезенный нами самолет, пока­чивают головами.

- Сам-то как? — спрашивает командир.

- Нормально, товарищ майор!

- А это? — показывает он на  правую  бровь.

- Пустяки, стеклом царапнуло, перед посадкой за­был очки снять.

- Вот, Михаил Захарович,— Новиков смотрит на комиссара,— всегда у них все «нормально». Всегда у них все «пустяки». Побывал  у   черта   в   лапах,   вырвался живым    и    уже   улыбается,    словно    ничего    не     было. Вот что  значит   молодость!   Иди-ка   обедай   да   отды­хай,— говорит  он   мне.— Пока твой истребитель ремон­тируют,  видимо,   полетаешь  на моем,  Я себе самолет
найду...

Обрадованный тем, что уже завтра смогу летать, я заторопился к друзьям, но майор остановил меня.

- А сегодня вот...— качал он и запнулся.

- Вы что-то хотели сказать, товарищ майор?

- Да...  Вчера погиб Годунов.— Он с трудом произ­нес эти слова и, помолчав, добавил: — Четверка против шестнадцати...

Ни о чем больше не расспрашивая, я попросил раз­решения идти.

Борька, Борька! Наш заводила и весельчак, комсо­мольский вожак, душа эскадрильи!

Я иду, ничего не видя перед собой. Все вокруг стало рябым, нечетким, как в дождь за окном.

Безлюдно, тихо в гарнизоне. Здание штаба полка опустело. Большой черный репродуктор над дверями клуба, не замолкавший в былые времена даже ночью, теперь молчит. Да его и слушать некому. Я заглядываю в одно из окон клуба. Сколько в нем было музыки, ве­селья, песен в ту последнюю мирную субботу! А вот здесь, на этом месте, мы простились с Валей. В душе боль. Неужели и Низино достанется врагу? Нет, нельзя этого допустить!..

В бывшей квартире Багрянцевых почему-то раскры­то окно. В последнее время Михаил Иванович часто навещал эту пустую квартиру и, наверно, забыл за­крыть его.

Вот столовая. За ней кто-то колет дрова. Жизнь идет своим чередом. Прохожу чуть дальше и вижу две зна­комые березки и могилу Гусейна. Сняв фуражку, раз­глядываю желтеющую фотографию друга. А он смотрит на меня своими добрыми глазами, и кажется, сейчас скажет: «Слушай, зачем грустить, улыбаться надо. Паны-маишь?!.»

На могиле лежат свежие полевые цветы. Я смотрю на них и вспоминаю теперь уже кажущийся таким дале­ким случай. Один из наших летчиков, выруливая на сто­янку, примял колесом ромашку. Гусейн осторожно под­нял ее, укоризненно посмотрел в сторону своего прия­теля:

— Живой, панымаишь! Живой цветок, а он его так!
Не обрывая  лепестков,  Алиев  пересчитал  их:   «Лю­бит— не любит, любит — не любит...»

— Любит! — Он  посмотрел  на  меня,   широко   улы­баясь.— Мая нивеста   любит   меня!..   А   он   его   калисом...

Ах, как я хотел бы теперь услышать его голос! Мне нравилось своеобразное произношение Гусейна. Русские слова на кавказский манер...

Как хотел бы я услышать голос Бори Годунова! Не­возможно поверить в то, что его нет в живых. Ничего не осталось от человека, кроме доброй памяти о нем. Даже могилы нет — некуда положить цветы. Думаю об этом, а перед глазами живой Борька, наш чухонец. Это он сам себя так называл. «По крови,— скажет, бывало,— я финн. Финский язык знаю. А по фамилии русский». Он родился и вырос под Ленинградом, неподалеку от Белоострова...

Захожу в столовую. Тишине. В зале ни души. Но все здесь как было до войны. И столы стоят, как стояли. Вот места нашего звена, вот звена Багрянцева. Годунов сидел у стенки. Сажусь на Борисов стул и, как он это обычно делал, барабаню пальцами по столу. Осталось только задорно крикнуть: «Шурочка, обрати на нас свои глазки, мужички с роботы пришедши!» Но на душе тя­жело. Склоняюсь над столом, задумываюсь, а перед глазами так и стоит он, Боря. Помнится, однажды при­бежал Годунов ко мне. «Что случилось?» — спрашиваю (я тогда был на дежурстве). А он вскакивает на крыло, сует мне в руки какие-то бумажки: «Игорек, мне не­когда. Сейчас лечу с Костылевым. А это заметки в зав­трашний «боевой листок». Собрал накоротке ребят, поговорил... В общем, от комсомолии нашей!..» Он спрыгнул с крыла, помахал мне рукой и помчался к своему самолету. Как будто только что это все было...

Мне становится душно. Я расстегиваю китель и не­ожиданно слышу:

— Девочки, кто пришел-то!..
По голосу узнаю Шуру Верину.

— Товарищ лейтенант, а нам сказали, что вы не вер­нулись с задания.

Я стараюсь держаться бодро:

— Это   кто-то   пошутил,   Шура,   Да   разве  мог   я   не вернуться к таким красавицам!

Шура бежит на кухню, остальные девушки собира­ются вокруг стола.

- Что  же дальше-то  будет,  товарищ  лейтенант?

- Немцы все идут и идут к Ленинграду.

- Ну, в Ленинград, положим, мы их не пустим. А так, думаю, что не страшнее страшного. Только в панику не бросайтесь. Выше голову и улыбок побольше.

- Легко  вы  говорите,— озабоченно  сдвигает  брови светловолосая   шустрая   Аня,— А   если   на   душе   кошки скребут, тогда как?..

О чем бы мы ни говорили, как бы ни старались уве­сти в сторону разговор, он возвращался к одному и то­му же.

- А вот и Шура.  Вот и  обед. Да как  вкусно  пах­нет!— пытаюсь я отвлечь девчат от тяжелых мыслей.— Спасибо, Шурочка, жениха тебе хорошего!

- Вы все шутите,— смотрит на меня, а потом на дев­чат Шура.— А все равно невесело на душе. Ни на ми­нуту не могу забыть,  что  Боря  Годунов  погиб. Может, все это неправда? Может, он еще жив? Такие люди не должны гибнуть...

Не скрывая слез, Шура присаживается на краешек стула.

— Борис мне никто, понимаете? Но он такой добрый, веселый. Он такой хороший!.. Давайте прямо говорить,— в него все наши девушки влюблены, и я тоже. А уж когда он придет в столовую и скажет: «Шурочка, обра­ти на нас свои глазки...» — знаете, так бы и расцеловала при всех... Вот он какой!.. Скажите, может, он все же не погиб? Может, он тяжело ранен?.. Сейчас столько рассказывают, что не знаешь, кому верить. Про вас тоже сказали, что вы погибли...

Утром я поднимаюсь в воздух на командирской ма­шине. На аэродроме не смолкает гул самолетов. Мы идем то на разведку коммуникаций противника, то на прикрытие своих войск, то на сопровождение бомбар­дировщиков и штурмовиков. Делается все возможное и невозможное, чтобы помочь пехотинцам сдержать озверелые орды фашистов, рвущиеся к городу Ленина.

Положение наших войск резко осложнилось. Немец­кие танки, не сумев одолеть Лужский оборонительный рубеж, ценой огромных потерь вышли в район Кинги­сепп— Веймарн, прорвали там нашу оборону и устре­мились к Ленинграду. Сломив сопротивление наших войск в районе Волосова, танки врага продвигались к Красногвардейску (Гатчина). Одновременно фашист­ские танки приближались к Ропше.

Мы только что вернулись с боевого задания. У каж­дого из нас вызвали восхищение удары наших самоле­тов-штурмовиков по фашистским танковым и автомо­бильным колоннам. От взрывов бомб вражеские ма­шины полыхают точно костры, опрокидываются, созда­вая на дорогах пробки. В небе идут непрерывные воз­душные схватки. По пять, по семь вылетов в день для нас уже стало нормой. Трех-четырехкратное численное превосходство противника тоже стало привычным. Но мы так изматываемся, что к вечеру уже еле держимся на ногах. Отдохнуть бы как следует, но нервы напряже­ны, и сон не идет.

Третью ночь я почти совсем не сплю. Закрою гла­за— и опять воюю, опять стреляю, увертываюсь от  огня все более наглеющих фашистских истребителей. Сейчас уже второй час ночи. Я хожу по комнате, при­слушиваюсь к неровному дыханию друзей. Счастливцы, они уснули.

На днях погиб летчик Петр Фролович Галахов, в прошлом инструктор аэроклуба, мой товарищ по Ейскому училищу. Каким смелым и добрым человеком он был! Петр отчаянно дрался, защищая охраняемые им штурмовики, но был подбит и, не дотянув до аэродро­ма, упал в лес. А теперь вот мы потеряли Бориса Году­нова. Шестнадцать «мессершмиттов» против четырёх маленьких «ишачков»! Рассказывают, что фашисты в са­мом начале боя расчленили группу наших истребителей, решив уничтожить их поодиночке. Но на протяжении двадцати минут невероятной по напряжению схватки им так и не удалось одержать победу. Вражеские самолеты вынуждены были сами выйти из боя. Борис Годунов, по-видимому, был ранен и на пути домой потерял со­знание. Его самолет вдруг накренился, перешел в што­пор, ударился о землю и сгорел.

Осталось каких-то полтора часа до подъема. А я все еще не могу уснуть. Пробую ни о чем не думать, но это не получается. Ребята говорили: «Считай до ста — уснешь обязательно». Лежу с закрытыми глазами, счи­таю шепотом. Досчитал до шестидесяти, и вдруг передо мной — сожженная Большая Вруда с бугорками свежих могил. Потом мне видится та девочка с перевязанной головой, видится старик, поднимающий над собой внуч­ку. «До Ленинграда бы нам, сынок!» Откуда он идет по пыльной фронтовой дороге? Может быть, тоже из Большой Вруды, а может, из Бегуниц? «Избу сожгли, ироды!.,»

Я снова пытаюсь считать... Нет, все равно не уснуть. А вот Сухов до восьмидесяти шести досчитывает и засы­пает. Впрочем, как знать! Он большой шутник. Но и на­счет отдохнуть — это у него всегда получалось. Не успе­ет, бывало, выскочить из кабины, как тут же — под кры­ло, в траву, и уже храпит. Мне бы так. Ах, как это важно для летчика — хорошо, по-настоя­щему выспаться!

- Ты с кем это разговариваешь? — сонно приподни­мается с постели командир.

- Считал,  пытался уснуть,  товарищ майор,

- Ну и как?

- Не смог,

- Почему же это?

- Не знаю...

Утром я был отстранен от полетов.

— Научитесь сначала спать,— сердито сказал коман­дир,— а потом уж летать будете.

Долго я бродил по стоянке, подыскивая место, где бы прикорнуть, да так и не нашел. Пришел обратно в землянку и лег на нары. Но тут не давала уснуть не­умолчно звучащая мелодия «Рио-Риты».

Я уже хотел было остановить патефон, но в землян­ку вошел Соседин. Он снял шлем, провел пятерней по волосам и — чего уж я никак не ожидал от него — пу­стился в пляс. Да еще не как-нибудь, а с присказками:

— Царство ему небесное!.. Царство ему небесное!..
Половицы в землянке ходуном. «Уж не тронулся ли парень? — подумал я. — Под «Рио-Риту» пляшет».

- Слушай, Коля,  что с тобой? И кому это царство небесное?

- «Мессершмитту-110». Ух ты!

Никогда мне не доводилось видеть, как пляшет Со­седин. Я глядел на него, а он продолжал выделывать кренделя, хлопать ладонями то по груди, то по подмет­кам, в заключение — по половицам. Наконец Коля, дол­жно быть, устал. Он плюхнулся на нары и как-то странно уставился на меня,

— Чудаки! Говорят — бронированный, не горит... Э, да еще как полыхает!..

Я остановил патефон:

- Расскажи хоть толком.

- Представляешь? — Он  едва  отдышался. — Мы   со штурмовиками   сейчас   ходили.   Ну, они отработали — и домой. Только отошли от цели, смотрю — в стороне два МЕ-110 топают. Я дал знать Сергею Сухову, он отвалил и к ним. Да как врежет с ходу! А я еще добавил — ну и  все!..  Свечой  вспыхнул...  Впервые  видел,  как  горит... Второй ушел. А мы к штурмовикам поспешили...

Николай завел «Барыню», стал притопывать ногой в такт музыке. Грешно было мешать ему. Я смотрел на Соседина и думал о том, как быстро меняются на фронте люди. В Ейском училище Коля был задиристым, ершистым парнем. Не дай бог задеть его! Учился он хо­рошо, в самодеятельности участвовал. Со мной Соседин, помнится, держался высокомерно. Я для него был всего лишь «мелочь пузатая, болтающаяся под ногами». Как-то он даже назвал меня «салагой». Я учился тогда еще первый год, а Николай носил на рукаве уже три «лычки». Это означало, что он курсант третьего, выпускного курса.

А потом приказом по училищу нас, бывших аэроклубовских инструкторов, перевели сразу на третий, выпуск­ной курс. Каждый получил три «лычки». Помню, я тог­да специально нашел повод подойти к Соседину, пока­зать ему нашивки, чтобы он не очень-то задавался. Николай посмотрел на них. Он не удивился, но и не по­здравил меня, как это сделал Володя Тенюгин. Он про­сто сделал вид, будто очень торопится, и с видом чело­века, знающего себе цену, вышел из кубрика, не сказав ни слова. «Гордый „старичок"!» — подумал я о нем.

Ребят с третьего курса, как старослужащих, принято было называть «стариками». Это звучало солидно. Они этим гордились и носили «выцветшие», как бы видавшие виды, а на самом деле выстиранные в хлорке воротники. Но случилось так, что «старики» после выпуска стали младшими лейтенантами, а мы, закончившие не только училище, но и курсы командиров звеньев,— лейтенан­тами. И вот однажды в части, куда я получил назначе­ние, передо мной предстал невысокий, чуть повыше ме­ня, младший лейтенант. На нем была новенькая, отутю­женная форма. Ярко надраенные пуговицы сверкали. Кто бы это?.. Ба, Соседин!..

— Вместе служить — крепко дружить! Мы обнялись с Николаем.

— Постой, постой! — Он слегка отстранился от меня, разглядывая мои нарукавные нашивки.— Салага чертов, обштопал-таки меня!

Он двинул меня плечом, а потом пожал мне руку.

С тех пор мы дружим. Николай — комсорг нашей эскадрильи. Все знают его как веселого, бесстрашного парня...

— Ты уже пляшешь, разбойник? — в землянку вошел Сухов.— Давай-давай, тебе сегодня можно.

Он ударил Соседина ладонью по плечу, снял шлем, оставил на вешалке планшет и, приглаживая вспотевшие волосы, подсел ко мне на нары.

- Жаль, тебя не было. Там такое, брат, творится! Все горит. Самолетов в воздухе тьма. Но нам повезло. Обошлось  без  потерь. Да еще   сто  десятого  прихва­тили...

- Вы-то прихватили, а я...

- Что ты?

- Да  вот сижу тут...  Плохо,  видишь  ли, спал...  Но ведь чувствую я себя хорошо!..

- Послушай! — в   разговор    включился    Николай.— А   не   тебе   ли   перед    войной    головомойка    была    от командующего ВВС генерала Ермаченкова? Помнишь — Он приехал проверить, как мы, летчики, отдыхаем перед полетами?  Ты,  по-моему,  тогда  после  отбоя  составляя какой-то план работы. Было такое? Было...

- Ну, а дальше-то что? — заинтересовался Сухов.

- Дальше? А дальше генерал — к командиру полка Душину: «Как же это так, товарищ майор? Вы доклады­вали мне, что все летчики спят. А у вас командир звена нарушает   установленный   порядок,   не  отдыхает  перед полетами».  Душин  не  знает,  что  ответить.  Тогда  генерал в приказном тоне — Каберову: «Немедленно спать!» Помню,  Игорь  влетел  в  кубрик,  со страху  забыл  раздеться  и  прямо в брюках  и  ботинках  забрался  под одеяло.

- Ну, это уж ты преувеличиваешь,— сказал я.

- Ничего не преувеличиваю.— Соседин увлекся вос­поминаниями:— В тот раз в клубе радио играло, забыли выключить. Начальника клуба за это чуть не сняли с дол­жности,   дежурного  отправили   на   гауптвахту.   Комиссар полка получил выговор. Командиру тоже перепало. По­леты были отменены. И правильно. Отдых для нашего брата все-таки необходим. А сейчас война. В бою сла­бого да осовелого сразу собьют.

- Николай   дело   говорит,— сказал   Сухов.— Летчику на войне надо стремиться жить по правилу: «Лучше переспать, чем недоесть».   Тогда  тебе  сам  черт  в бою будет не страшен.

Мы с Николаем рассмеялись.

Да, поспать и поесть — это у тебя, Серега, дейст­вительно отработано. Сухов посмеялся вместе с нами.

— А на Новикова ты не обижайся,— сказал он мне напоследок.— Ну, немного шумнул на тебя. На то и ко­мандир. У него знаешь сколько забот? Вот вчера на на­шем аэродроме штурмовики сели. Все думали, что они заправятся  и улетят. А они, оказывается,    сюда на постоянное базирование. Капониров для них нет, машины стоят на виду, и вся наша маскировка теперь петит к черту. Командир полка майор Душин приказал эскад­рилье выделять дежурную пару истребителей для при­крытия аэродрома. А где мы возьмем столько само­летов? Вот Новиков и расстроился. А тут еще ты со своей бессонницей подвернулся ему под горячую руку… Ну, ничего... Сегодня ляжешь спать пораньше и завтра будешь летать.

Сергей подошел к патефону, порылся в пластинках,

— А  чтобы у тебя настроение поднялось, сейчас я твою любимую поставлю.

Зашипела игла, и вдруг: «Я много в жизни потерял из-за того, что ростом мал...»

— Слушай,  слушай! — Сухов сиял.— Слова-то  какие:
«Меня он в шайке не нашел и с пеной выплеснул на пол...» Это для тебя Ефимов постарался — привез пла­стинку из Ленинграда. «Услышал,— говорит,— песню про моего друга — не удержался, купил...»

Я уже привык к тому, что друзья подтрунивают над моим ростом. Вот и Ефимов... Где-то он теперь, наш Андреич? Как улетел с Алексеевым на Эзель, так до сих пор ничего и не слышно ни о том, ни о другом. Осталь­ные наши летчики возвратились на родной аэродром. И адъютант эскадрильи Аниканов опять мечется в зем­лянке, еле успевая отдавать распоряжения и записы­вать результаты вылетов в журнал боевых действий. Те­перь ему помогает в этом писарь матрос Евгений Дук. Каллиграф и художник, он привел документы в такой порядок, что любо посмотреть. «Для потомков,— гово­рит,— стараюсь. Поднимут они архив после войны, а тут все четко и ясно про каждого написано: где и как сра­жался за Ленинград».

Евгений Дук происходит из семьи потомственных пи­терских рабочих. Но он с детства полюбил авиацию, меч­тает летать. Мы с ним друзья, и я пообещал помочь ему при первой же возможности осуществить эту мечту, А пока мы вместе выпускаем «боевой листок». Он вы­ходит каждый день с самого начала войны. В девять ча­сов утра летчики и техники уже заглядывают в мой ка­понир:

- Ну, не готов еще?
- Сейчас вывесим.

- Давай!..

И вот уже кто-нибудь читает вслух:

- Техник,  внимателен  будь  к машине. До мелочей просмотри самолет. Чтобы спокоен был летчик в кабине, чтоб для врага был  смертельным  полет!

Или:

- Маннергейму— Гитлера лакею — Костью в горле Ханко и Кронштадт. Драться будем, жизни не жалея, Но врага не пустим в Ленинград!

Эти стихотворные «шапки» к боевым листкам сочи­няю я, Женя рисует карикатуры.

Вот и теперь, когда все опять ушли на задание, мы с Дуком взялись за очередной номер. Да так увлеклись, что и не услышали, как открылась дверь. На пороге вы­рос человек:

- Есть тут люди?

- Матвей! — Я сорвался с места.— Прилетел? А где Алексеев?

- Сейчас придет.

- Большой, сильный, улыбающийся, в сбитом на заты­лок шлеме, Ефимов шагнул в землянку. Мы обнялись. Матвей тепло поздоровался с Дуком и Аникановым.

- Ну, вот и все, мы дома! — сказал он, осмотрелся и присел на нары.— А где командир?

- На задание ушел.

- Рассказывай, как живете, что нового.

Больше месяца не было нашего парторга Ефимова в эскадрилье. Мы поговорили, погоревали о погибших товарищах. Я рассказал ему об успехах друзей.

- А как твои дела?

- Да вот. Отстранен от полетов. Не научился спать.

- А в чем причина бессонницы? Может, это меша­ет?— Матвей показал на «боевой листок».

- Постой,   постой! — Из-за  стола   поднялся   адъю­тант.— Хорошо, что напомнили, а то забыл бы.— Он до­стал из кармана маленький пакетик и протянул мне: — Врач передал. Просил принять перед сном.

Матвей хотел еще что-то сказать, но дверь с шумом отворилась и в землянку, что называется, всем гамузом ввалились летчики. Они едва не задушили Ефимова и пришедшего несколько позже Алексеева в своих бога­тырских объятиях. Матвей хотел по всей форме доло­жить командиру о прибытии. Но какой уж тут доклад!

— Рад, очень рад! — Новиков обвел всех взглядом.— Теперь эскадрилья в сборе... Нет только Хрипунова, Али­ева, Федорова и Годунова...

Он, помрачнев, снял свой видавший виды шлем...

Вечером у нас было весело. Плясали, смеялись, пели. Причина веселья — Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении летчика М. И. Багрянцева орденом Ленина. Газета с Указом переходила из рук в руки.

Все же я постарался лечь спать пораньше.

Проснулся, когда было уже совсем светло. Глянул на свои «кировские» и пришел в ужас: одиннадцать ча­сов утра! Вот это снотворное! Все при деле, а я... Как же это вышло?.. Почему не разбудили?..

Одеваюсь, на ходу застегиваю снаряжение. Как уго­релый выскакиваю на улицу.

- Вы куда, товарищ лейтенант?
Оглядываюсь. За мной стоит наш шофер.

- А вы что здесь?

— Мне   приказано,   товарищ   лейтенант,   подождать, а  когда - вы  проснетесь, отвезти  вас на  аэродром.

Сажусь в машину, все еще не понимая, в чем дело. На аэродроме спешу доложить о своем прибытии май­ору Новикову. Он посмеивается:

- Ну, выспался?

- Так точно, сегодня выспался.

- Как чувствуешь себя?

- Отлично.

- То-то, не пренебрегай отдыхом. Иначе...— Он де­лает паузу, о чем-то раздумывает, смотрит на часы: —
Через полчаса полетишь  на разведку. А пока еще не­много отдохни.

- Есть, товарищ майор!

Я прикидываю: за полчаса можно искупаться. Идея! Бегу на речку. Она чуть шире иного ручья. Журчит, раз­говаривая с камешками. Нырять тут негде. Я раздева­юсь, вхожу в воду, окунаюсь и снова на бережок. Рас­стилаю на траве комбинезон, ложусь на него. Небо се­годня синее-синее, а облака белее белого. Вот так же бывало дома в Вологде, после рыбалки. Лежу на берегу и смотрю, смотрю на облака. И что только там не при­видится!

А теперь мне кажется, будто я в самом деле дома. Хорошо бы вскочить и побежать вдоль берега нашей Вологды-реки. Увидеть дом старого Эделя, его рыбацкие снасти на берегу. Дом моего дружка Фоки. И ко­нечно, наш дом. Он стоит на высоком обрыве, возле огромной старой липы. На пути к нему Воскресенская горка и церковь с ее певучими колоколами. Не раз за­бирался я на колокольню и, стоя рядом со звонарем, дивился, как ловко он дергает за веревки, извлекает удивительные, неповторимые звуки.

Вологда! Сколько воспоминаний связано с ней! «Во­логодская глушь, край непуганых птиц» — так когда-то говорили о наших местах. Но я в них родился и вырос. Мне дорог этот суровый северный край и наш древний город. Я люблю его маленькие, в основном деревян­ные, домики в тени кудрявых, белоствольных берез, бу­лыжные мостовые, дощатые тротуары, люблю белые ночи и северное сияние...

Семья наша сначала жила в деревне. В 1911 году от­ца взяли на действительную военную службу. Через три года он уже шагал по дорогам первой мировой войны. Храбрый солдат, отец был произведен в прапорщики. После Октябрьской революции он вернулся в деревню, потом в поисках счастья перетащил семью в Вологду и поступил работать на завод. А дальше — Красная гвар­дия, Южный фронт. Отец был в бою с беляками конту­жен. Контузия привела к слепоте. Только много лет спу­стя умелые руки хирурга частично вернули ему зрение.

Нас, детей, в семье было шестеро. Один из моих че­тырех братьев, катаясь на коньках по тонкому льду, уто­нул в реке. Нелегко было нашей матери в те годы. Мы жили в постоянной нужде.

Мама, мама... Как огорчил я тебя, когда впервые сказал, что хочу стать летчиком! Ты даже заплакала в ту минуту. Ты опасалась за мою жизнь.

Помню, давно-давно (я учился тогда во втором клас­се) у нас за городом упал самолет. Загорелся в возду­хе и упал. Мы с ребятами бегали смотреть. Летчики по­гибли. На месте падения самолета лежали комья взры­той земли да груда бесформенных обгорелых облом­ков дерева и металла. Сердце мое сжалось.,.

Дома я рассказал обо всем, что увидел.

- Такая уж у них служба,— сказала мать  о летчи­ках,— Смерть-то за ними по пятам ходит.

- Ну, а ты? — Отец посмотрел на меня невидящими глазами.— Ты ведь, кажется, хочешь стать летчиком?

- Нет,— ответил я тогда.— Летчиком страшно...

Но вот наступила пора челюскинской эпопеи. Вся страна говорила о семерке отважных — Водопьянове, Доронине, Каманине, Леваневском, Ляпидевском, Мо­локове и Слепневе. Эти люди спасли экипаж парохода “Челюскин”, затертого арктическими льдами. Подвигом героев восхищался весь мир.

— Нет, мама, я передумал. Хочу, очень хочу вы­учиться на летчика,— говорил я в те дни.— Посмотри, какой богатырь Водопьянов. Эх, мне бы стать таким!

Портрет Водопьянова, вырезанный из газеты, лежал в моем комсомольском билете, В доме под потолком висела построенная мной фюзеляжная модель самолета. По всему крылу его крупными буквами было написано: «Михаил Водопьянов». Я поднялся на крышу дома, за­брался на трубу, пустил модель в воздух и с замиранием сердца проследил, как она полетела...

А не началось ли все это с цирка? Он стоял на берегу реки Вологды. Дощатое круглое строение с огромным полотняным шатром вместо крыши было для меня как бы вторым домом. Сторожихой в цирке работала наша соседка Евстолия Ивановна Богословская. Она-то и про­водила нас, ребятишек, в этот сказочный мир чудес. Ле­тающие под куполом цирка акробаты Манион, жонгле­ры-эквилибристы на лошадях «5-Боркис», клоуны братья Альфонсо, львы Бориса Эдера, лошади Павла Афанась­евича Манжели... У нас разбегались глаза. Я до сих пор помню, в каком порядке размещались в стойлах один­надцать цирковых лошадей. Помню их клички: Звездоч­ка, Пикуль, Красавчик, Каприз, Гудбой, Кардинал, Ми­лый, Арлекин, Арабчик, Заветный, Сокол...

Самыми любимыми моими артистами были акробаты Манион. Перелетая с трапеции на трапецию на большой высоте, они перевертывались в воздухе, ловили друг друга за руки и за ноги, раскачивались, снова летели и, поймав трапецию, возвращались на площадку, С зами­ранием сердца я следил за их работой. Такое могли де­лать только смелые и очень ловкие люди. Мысль стать цирковым артистом, таким вот летающим акробатом, не покидала меня.

Сыновья дрессировщика Манжели были примерно моего возраста, и мы подружились. Они показывали мне, как выполняются различные акробатические при­емы, и я стал пропадать на манеже. Вскоре меня заме­тили. С жонглерами «5-Боркис» я уехал в далекий уральский город Надеждинский Завод (ныне Серов) и через полгода уже неплохо жонглировал, вольтижировал. Но меня тянуло к акробатам. Деспотичный человек, мой хо­зяин, узнав об этом, невзлюбил меня. Как-то на репети­ции, придравшись к чему-то, он больно ударил меня по щеке. Ошеломленный, я не сразу понял, что к чему. От стыда и обиды я бросил в хозяина свои жонглер­ские дубовые «колбасы» и ушел с репетиции. Потом вы­шло так, что я на несколько секунд опоздал зажечь фа­келы, и на манеже в момент выступления «5-Боркис» произошла заминка. За это Борисов избил меня на ко­нюшне плетью. Неделю не мог я появиться в цирке. Мне было двенадцать лет, но все это возмутило меня. Я на­писал родителям и, получив ответное письмо, уехал домой, навсегда порвав с цирком.

С цирком, но не с мечтой о высоком полете. Мечта эта глубоко запала мне в душу. Она и привела меня к авиации. Я стал строить модели самолетов, читать кни­ги о летчиках, прыгать с крыши дома, раскрыв над со­бой зонт. Под берегом реки мы, школьники, строили зимой трамплин. Съехав на лыжах с кручи, я летел с трамплина, испытывая невыразимый восторг.

Потом меня потянуло в планерный кружок. Руково­дил им большой энтузиаст этого дела Александр Василь­евич Русинов. Никогда не забуду наш планер «Пегас», Бываловскую горку, радость первого полета. Когда Са­ша Русинов уехал на переподготовку в Дудергофскую школу летчиков-планеристов, он походатайствовал за ме­ня и прислал мне вызов. Оформив на заводе необходи­мые документы, оставив дома записку: «Уезжаю в Ле­нинград. Командировка», я помчался на вокзал. На душе было и радостно, и тревожно. Примут ли?

В Дудергофе прежде всего пришлось сдать экзамен (полет с начлетом школы на двухместном планере УС-6 с высокой горы). Саша дал мне очки и шлем. Я сидел в передней кабине, проверяющий наблюдал за мной из задней. Где-то внизу лошади натягивали амортизатор. И вот протяжно прозвучала команда: «Ста-а-рт!» Пла­нер сорвался с места и, высоко задрав нос, унес нас в небо. У меня даже дух захватило. Далеко внизу оста­лись маленькие домики Дудергофа. Но страха не было. Я сделал разворот, другой, третий и пошел на посадку.

— Молодцом! — сказал начлет.— Завтра пройдете медкомиссию, и вы курсант школы. Успеха вам.

Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди. Я — курсант школы! Завтра пройду комиссию и надену фор­му с голубыми петлицами. У меня будут очки и шлем, как у Саши!..

Но комиссия меня забраковала. Мой рост оказался минимально допустимым для авиатора — сто пятьдесят четыре сантиметра. Ко всему тому старичок-хирург на­шел у меня диспропорцию. Он сказал, что ноги мои ко­роче туловища на три сантиметра и что поэтому допу­скать меня к полетам нельзя.

- Но  как  же,  доктор? — взмолился  я.— Ведь  меня уже приняли в школу, а вы...

- Но  вы же  в авиацию,— рассердился  хирург.— Вы же  в небо,— он  показал  на  потолок.— Нет,  сударь, увольте. Не хочу за вас отвечать. У вас диспропорция. Понимаете? Дис-про-пор-ци-я. Да-с!..

Мать всплеснула руками от радости, когда я вернул­ся домой.

- Да, да, мама, не приняли. Врачи обнаружили дис­пропорцию.

- Ну вот и хорошо,— она облегченно вздохнула.— А мы с отцом сразу поняли, что это за командировка. Раздевайся.  Небось  устал   с   дороги-то.   А   диспорцию эту мы мигом. У нас тетка Анюта от любых болезней излечивает.

- Нет, мама, это не излечить.— Я стал рассказывать о своей неудаче: —Маленький, говорят, маленький и не­ складный.

Мать вздохнула:

— Это потому, что родился в тяжелое время. Шла война. Деревня голодала. Дома у нас дров ни полена не было. И вот начался у тебя рахит... Рада, что хоть вы­жил...

— А ты не тужи,— сказал отец.— Доктора тоже раз­ные бывают. Главное, не вешай голову. Кто хочет, тот добьется.

— Сиди    ты,    старый...   «Добьется»! — передразнила мать.— Добьется, что свернет себе башку с твоим на­учением.

Отец смолчал.

— Ну, ты сам-то подумай.— Мать повернулась ко мне опять.— Ведь это не по земле ходить. Ну-ка, на такую-то высоту,  под самые облака,  забраться.  Да  долго  ли до греха!  Нет,  вы  как  хотите,  а  я боюсь  этих ерапланов. Я как увижу, что летит он, самолет-то, да как подумаю, что там живые люди сидят, все у меня внутри так и захолодеет. Не приведи господь...

Она вытерла глаза фартуком  и  замолчала.

Жизнь матери осложнилась. Потеряв зрение, отец пристрастился к «зеленому змию» и часто очень грубо обращался с ней. Это наложило свой отпечаток на ее характер. Мать очень любила нас, ребятишек, но воспи­тывала просто, без особой ласки. При этом разрешать спорные вопросы ей помогал обычно просяной веник. Своей поездкой в Дудергоф я доставил матери много тревог. Будь это год или два назад, отходила бы она меня веником за милую душу. Да и теперь мама не­сколько раз с сожалением посмотрела в угол, где стояло это нехитрое орудие нашего воспитания. Посмо­трела, а взять его не решилась.

Подошел год призыва. Снова медицинская комиссия решает, годен ли я в авиацию. Последнее слово за хи­рургом. Я стал на один сантиметр выше ростом. Врач пишет: «Годен». Подпрыгиваю от радости и бегу оде­ваться. Подпрыгиваю, чтобы тут же пожалеть об этом.

- Ну-ка,  ну-ка, что это у вас с ногами? — Хирург опять подходит ко  мне.— Почти совсем нет подъема.

- Какого подъема? — настораживаюсь я, чувствуя недоброе.

Сестра приносит тазик с водой.

— Сделайте-ка на полу оттиск ступни... Видите, у вас «медвежья лапа»,— поясняет мне доктор.— Вас и в пе­хоту-то не возьмут. У  вас резко выраженное плоско­стопие.

Снова страшный вывод: «Не годен».

Долго бродил я по улицам вечернего города, раз­мышляя, что делать дальше, и твердо решил: с авиа­цией для меня кончено. Думаю, так бы это и было, не произойди событие, давшее мне новую надежду. Возвращаясь из Арктики в Москву, на четырехмотор­ных самолетах приземлились в Вологде герои-летчики, когда-то спасавшие челюскинцев. Вечером весь город от мала до велика собрался на площади, чтобы привет­ствовать отважных.

Пробившись к трибуне, я увидел среди гостей Во­допьянова, чей портрет хранился в моем комсомоль­ском билете. Большой, широкоплечий, в той же меховой куртке, что и на газетном снимке, Михаил Васильевич по сравнению с Молоковым (они стояли рядом) казался сказочным богатырем. Тут же были полярные летчики Алексеев и Мазурук. Застенчиво улыбающиеся, немного смущенные шумной встречей, они покорили рассказами о своих полетах сердца вологжан.

Но вот митинг окончился. Наши гости сошли с три­буны и направились к гостинице «Золотой якорь». Стайка горластых ребятишек («Дядя Водопьянов! Дядя Молоков!») тут же окружила летчиков. Я не выдержал и тоже бросился к ним. Смешавшись с ребятами (а рост мой позволял это), забыв, что мне уже двадцать, я, как и они, увязался за Водопьяновым да так, не чуя под собой земли, и прошел с ним через всю площадь до самой гостиницы.

С этого дня покой мой был потерян окончательно. И что только я не предпринимал, чтобы пробиться в авиа­цию, куда только не обращался и устно и письменно! Везде мне отказывали, и вдруг...

— Вас к телефону,— подошла  ко  мне  табельщица нашего цеха.— Звонок из горсовета.

Выключаю станок, волнуясь, бегу в контору. Кто бы это и зачем? Тем более — из горсовета! А в трубке:

— Алло, это я, Саша... Да, звоню из горсовета Осоавиахима.  Есть  телеграмма.  Читаю:   «Срочно  отправьте Коктебель   переподготовку  одного пилота-планериста».
- Поедешь?

У меня застучало сердце. Коктебель... Высшая летно-планерная школа!..

— Конечно, поеду, Саша. Только не было бы какой заковыки...

На другой день, оформив отпускные документы, я был уже на вокзале. Провожали меня Саша и его жена Вера. Запыхавшиеся, они прибежали к моему вагону уже перед самым отходом поезда.

— Заковыка! — Саша   с   трудом    переводил   дыха­ние.— Ты   как   в   воду   глядел.   Телеграмма  ошибочная.
В Коктебеле уже не планерная, а летная школа. Готовят инструкторов-летчиков,  и  требуется  туда  пилот запаса, окончивший аэроклуб.

Я чуть не заревел от обиды.

— А  ты  не волнуйся,— сказал  Саша.— Мы  с  Верой придумали.   У   тебя   официальный   документ   и   теле­грамма.  Второй   телеграммы  ты  не  видел.  Понял?  Ну, а там будешь действовать по обстановке.  В Феодосии на базаре садись на машину с крылышками. Школа не горе. Да, чуть не забыл! Вот тебе книжечка об этой школе, почитай в дороге. Тут адрес Вериной сестры, Нади, забежишь на досуге. Ни пуха, ни пера!..

В Феодосию поезд пришел утром, а еще через час автобус с нарисованными на нем крылышками доставил меня на гору Узун-Сырт, где находилась школа.

— Вас принять мы не можем,—взяв мои документы, сказал   начальник  штаба.— Здесь   какое-то  недоразуме­ние. Вечером будет комиссия. Она решит.

Довольный уже тем, что мною будет заниматься ко­миссия, я вышел.

На стоянке видны были планеры, самолеты. Я пошел посмотреть на них. И тут меня остановил высокий, заго­релый техник. Узнав, что я приехал поступать в школу, он подал мне ведро и попросил заправить маслом само­лет Р-5. «Воронку возьмешь на капоте,— сказал тех­ник.— А бочки вон там, в углу ангара».

Польщенный доверием, я с радостью бросился ис­полнять приказание и быстро сделал все, что мне было велено.

— Молодец! — сказал   техник.— Давай   знакомиться. - Моя   фамилия   Приходько,  А  теперь  принеси  водички. Надо помыть колеса.

Сбегал я за водой.

— Эй,  орел,  иди-ка  сюда! — позвал  меня  опять техник.

Я подошел. Он держал в руках черную от масла во­ронку:

- Ты где брал масло?

- Вон в той бочке, во второй слева.

- Садовая твоя голова! Что ты наделал?

Вокруг меня собрались техники, Один из них взял воронку из рук Приходько, дал мне понюхать.

- Это же отработка. Неужели не чувствуешь?

- Мать   родная,   да  он   и   залил-то   в   бензобак! — с ужасом закричал Приходько.

- Как? Я залил в тот желтый, где масло.

- Вот именно  в желтый,  черт  тебя! — гремел  тех­ник.— Ты что, с луны упал? Не знаешь, что желтым окра­шена бензосистема?

На шум прибежал инженер. Он выслушал доклад техника, начавшего заикаться от волнения, оглядел меня с ног до головы:

- Вы что, никогда не видели самолета?

- В воздухе видел, а на земле впервые.

Все затихли. Инженер сдержанно предложил мне выйти из ангара.

Весь день я думал о случившемся. Вечером собра­лась комиссия. Меня вызвали последним. Это было уже в двенадцать часов ночи. Я решил предложенную мне задачу на подобие треугольников, ответил на вопросы, касающиеся аэродинамики, объяснил кривую Лилиенталя. Но в этот момент в комнату, где заседала комис­сия, вошел уже знакомый мне инженер. Он глянул на меня, что-то сказал худощавому военному, сидевшему на подоконнике, и сел за стол,

Я стоял молча, ждал, что будет.

— Хорошо,— сказал худощавый,— знания у вас есть. А  как же вы  умудрились залить в  бензобак масло, да еще отработанное?

Все члены комиссии оживились. Между тем военный продолжал:

— Знаете ли вы, что наделали? Теперь этот самолет задержится  с  вылетом  в  Харьков  на  трое суток. А он сегодня  должен   был  доставить  туда  пять   планеров   на соревнования.

Я рассказал, как было дело, потом достал из кар­мана книжечку, подаренную Сашей, раскрыл ее на стра­нице, где был портрет мастера парашютного спорта Леонида Минова, и посмотрел на человека, сидевшего на подоконнике:

— А я знаю вас, товарищ Минов, читал о вас. Здесь про вашу школу написано...

Члены комиссии устали задавать вопросы. Они не прочь были послушать меня. И я стал рассказывать о Саше Русинове, моем инструкторе, еще недавно ра­ботавшем в школе техником.

— Русинов? — удивился    инженер.— Он  переучился. Замечательный был техник. Вот только ученик его, к со­жалению...

Все засмеялись.

— А   вы  зря  смеетесь,— сказал   я  обиженно.— Своего  я добьюсь. Только  помогите мне в  этом.  Примите меня в школу. Если что, я могу на баяне сыграть...

Про баян вырвалось неожиданно, и члены комиссии засмеялись еще громче. Вот тут уж меня, что назы­вается, повело.

- Стенную газету  выпускать  могу.  Рисую,  стихи складываю,— говорил я.

- Да он комик,— добродушно сказал кто-то, когда все отсмеялись.

- Вы никогда не летали на самолете, а мы готовим в этом году инструкторов-летчиков,— уже всерьез возразил мне Минов.

- А вы попробуйте, я понятливый и быстро научусь

- Знаете  что,— встал   инструктор  Еремеев.— Зачис­лите этого хлопца в мою  группу. Я сделаю из него летчика.

Но Еремееву меня не дали. Начальник школы Минов решил мою судьбу иначе.

— Веселый вы парень,— сказал он.— Мы примем вас, но   дадим   вам   программу   пилота   запаса,   как   в   аэро­клубе. А потом вы поедете к себе домой в Вологду. Ин­структором вашим будет Лисецкий. У него там все такие маленькие собрались.

Комиссия закончила работу.

— А на баяне — это хорошо, — подошел ко мне Ере­меев.— Попляшем, значит.

В два часа ночи нас привезли в Феодосию на мед­комиссию.

— Вы   бы   еще   утром    приехали, — ворчал   сонный хирург. — Раздевайтесь.

Пока он осматривал других, я выбежал в коридор, снял ботинки, носки, достал заранее припасенную буты­лочку с водой, осторожно смочил подошвы так, чтобы они давали правильный след, и прошелся по углам собирая пыль. Это я придумал еще в Вологде после комиссии, обнаружившей у меня плоскостопие.

—            Ты ноги-то когда-нибудь моешь? — спросил у меня хирург   во   время   осмотра. — Ну-ка,   встань...   Так,   еще раз...    Мыться,    мыться    надо    чаще, — брюзжал    он.— Одевайся! — и записал в карточке: «Годен».

А через день я на самолете У-2 поднялся в крымское небо и даже попробовал управлять машиной. После посадки доложил инструктору по всей форме:

- Курсант Каберов выполнил ознакомительный полет в зону. Разрешите получить замечания.

- На  первый раз неплохо. Соображаешь. Значит летать будешь.— Лисецкий улыбнулся. — А  теперь бе­рись за науку...

Облака все плывут, кучерявятся. Смотрю на них, и в воображении опять прорисовывается Коктебель. Вспо­минаю об инструкторе Александре Андреевиче Батизате, который довел нашу группу до выпуска. Я, как и все, стал инструктором-летчиком. Мне видится старый треух, из которого мне предлагают вытащить бумажку с наме­ченным на ней пунктом назначения. Где оно, мое сча­стье? Я долго вслепую перебирал бумажки, прежде чем взять одну из них. Развернул. Ну что ж, неплохо: «Нов­город на Волхове». Мои друзья называют другие города; Пермь, Чебоксары, Ленинград, Москва...

В новгородском аэроклубе еще одно счастье — Валя. «Я из шапки тебя вынул!» — говорю я ей в веселую минуту. Так оно, в сущности, и есть. Мы вместе с Валюшей уехали в Ейск. А там новое счастье — дочурка Ниночка. С каким трепетом впервые я взял ее на руки! А был я тогда уже военным моряком и носил бес­козырку с надписью: «Школа морских летчиков»..,

Облака, облака... Ромашковые луга среди голубого небесного простора. Сколько принесли вы мне добрых воспоминаний о детстве и юности!.. Оказывается, далеко, очень далеко может унести человека мысль за полчаса безмятежного отдыха на берегу речки. Но из прошлого пора возвращаться в настоящее. Скоро мне вылетать на разведку. Я торопливо одеваюсь и спешу к самолету.